Павел Семенович спал на нижней полке — тяжело, по-солдатски, вытянув натруженные ноги. Я же так и не смог сомкнуть глаз. Опершись лбом о холодное стекло в коридоре вагона, я всматривался в проплывающие мимо пейзажи.
Для любого другого пассажира это были просто красивые виды: густые сосновые боры, перемежающиеся заболоченными поймами речушек, мирные деревеньки с редкими огоньками в окнах. Но я видел другое. Мое проклятое послезнание услужливо накладывало на эту мирную панораму карты 1941 года.
Вот эти леса — идеальные районы сосредоточения для засад и будущие партизанские края. А эти болота, которые сейчас кажутся просто досадной помехой, станут непреодолимым барьером для танковых групп Гота и Гудериана… конечно если, мы успеем правильно выстроить здесь оборону.
Я смотрел на проплывающие мимо перелески и видел географию будущей трагедии. Брест — Минск — Смоленск. Кратчайший путь на Москву. «Минские ворота». В голове всплывали страшные термины из учебников истории, которых здесь еще никто не читал: «Белостокский выступ», «Минский котел», катастрофический разгром Западного фронта в первые недели войны. Здесь еще не было войны, но незримый нож уже был занесен над этим краем.
Взгляд невольно фиксировал детали: вот узкий мост через безымянную речку. Выдержит ли он мои новые тяжелые танки? Насыпь железной дороги слишком высокая — отличная позиция для противотанкистов, но и прекрасная мишень для немецких пикировщиков. Проселочные дороги внизу превратятся в кашу после первого же серьезного дождя — это и наша беда, и наше спасение.
Я понимал, что «Линия Сталина», эти бетонные коробки укрепрайонов, в реальности окажутся почти бесполезными. Граница отодвинется, и эти доты станут просто памятниками неверной стратегии. Нам нужна маневренная оборона. Здесь, в этих лесах, нужно было учить войска воевать по-настоящему: умело, жестоко, изобретательно, не давая врагу продыху на марше. На самом деле Белоруссия — это почти готовый укрепрайон: болота, озера, многочисленные дефиле превращают ее в очень сложный театр боевых действий. Если умело воспользоваться рельефом, соответственно подготовить войска, — можно рассчитывать на успех.
Поезд начал заметно замедлять ход. Загромыхали буксы, тяжелый перестук на стыках рельсов стал все реже и реже, и вот уже впереди показались серые строения минского вокзала. На перроне виднелись военные патрули и люди в длиннополых шинелях. Павел Семенович проснулся и стал спешно собираться, а я все прокручивал в голове предстоящую задачу.
Уборевич — мастер, он понимает войну лучше многих. Его уважают в армии — возможно, сильнее даже, чем Тухачевского. Если мне удастся перекрестить его в свою веру — я получу мощного союзника.
Значит, надо его убедить.
Поезд, тяжело лязгнув буферами, замер у перрона Белорусско-Балтийского вокзала. Минск встретил нас мелким ноябрьским дождем. Едва я спустился по ступенькам вагона, как увидел направляющуюся к нам делегацию. Впереди шел высокий, статный человек в безукоризненно сидящей шинели с четырьмя ромбами командарма 1-го ранга в петлицах. Это был сам командующий Белорусским военным округом Иероним Петрович Уборевич.
За время, что мы не виделись, Иероним Петрович заметно изменился — на висках отчетливо серебрилась седина, у глаз пролегли глубокие складки-морщины, выдающие огромный, нечеловеческий груз ответственности, который он нес все последние годы. Но взгляд был все тот же — пронзительный, живой и глубокий, какой я запомнил еще с далекого девятнадцатого года, когда молодой еще Уборевич, командовавший четырнадцатой армией, лично вручил мне памятный наган. Тот револьвер до сих пор лежал в моем домашнем сейфе как одна из самых дорогих реликвий.
Мы крепко, по-мужски пожали друг другу руки. Глаза Уборевича смотрели умно, цепко, без заискивания. — С прибытием, Леонид Ильич. Наслышаны о ваших киевских делах.
— Здравствуйте, Иероним Петрович, — я чуть улыбнулся. — Позвольте представить: Павел Семенович Рыбалко. Выдернул его прямиком с Дальнего Востока, из Китая. Человек только что с реальной войны, так что порохом от него пахнет куда сильнее, чем штабной мастикой.
Уборевич с явным уважением пожал руку Рыбалко, окинув взглядом его сильно загорелое под Синцзяньским солнцем лицо. Кажется, они сразу прониклись друг к другу симпатией.
Через несколько минут мы уже сидели на заднем сиденье просторного служебного автомобиля, мягко катившего по брусчатке утреннего Минска в сторону штаба округа.
Пока мы ехали, в голове промелькнула мысль о причинах такого радушия. Такой высокопоставленный военачальник не был обязан встречать меня на вокзале. То, что Уборевич приехал сам, означало одно: слухи о том шорохе, который я навел в Киевском округе, уже долетели до Минска. И Иероним Петрович решил не отсиживаться в кабинете, а с первых минут лично переговорить, с каким настроем я явился в его округ.