Уборевич, Жуков и Конев склонились над столом, внимательно изучая мои записи. В их глазах загорался тот самый хищный азарт, что отличает истинных полководцев от паркетных генералов. Это был их исторический шанс сделать армию по-настоящему современной, вырвать ее из плена устаревших догм. И, добавлю от себя, что люди, готовые взять на себя ношу армейских реформ, несомненно, займут достойные их высокие посты в РККА!
Целая гамма чувств отразилась на лицах военачальников. Намек был очень прозрачен: я поддерживаю их, они — меня, и мы вместе штурмуем командные высоты. Причем, что немаловажно, я, как человек невоенный, не мог претендовать на их епархию: ни наркомом обороны, ни начальником Генерального штаба РККА мне не быть. Значит, я им не конкурент, а равноправный партнер.
Особенный интерес проявил Уборевич. По его затуманенному взгляду я видел, как амбиции в нем борются с лояльностью Тухачевскому. Иероним Петрович совершенно не собирался оставаться в тени замнаркома. Но в текущем положении пост командующего округом был его потолком. Мое предложение открывало перед ним новые кадровые перспективы. Что касается Жукова и Конева, то этих двух честолюбцев не надо было и пришпоривать: они давно уже рыли землю копытом. Почувствовав во время маневром особое к себе расположение и со стороны командующего округом, и с моей стороны, оба уже мысленно добавляли к ромбам на петлицах звезды.
— Масштабно, — наконец резюмировал Уборевич. — Я готов работать в этой группе.
— И я, — твердо сказал Жуков.
Конев молча, но веско кивнул.
— Отлично, — я обвел их взглядом. — Но чтобы создать эту комиссию завтра, сегодня мы должны выжить. Утром у нас большое совещание у Наркома обороны. Ворошилов будет рвать меня на куски за сорванные графики маневров. Видимо, многие потребуют моей головы.
Георгий Константинович криво усмехнулся, опираясь тяжелыми кулаками о стол:
— Пусть пытаются, Леонид Ильич. Мы скажем наркому правду: что впервые за много лет увидели не красивый парад, а настоящую войну. Мы вас поддержим.
— Спасибо, товарищи, — я облегченно вздохнул. — Тогда до завтра. На Знаменке.
Встреча закончилась. Командиры, накинув шинели, один за другим покинули люкс, растворившись в холодной московской ночи. Я остался у окна, чувствуя колоссальное, ни с чем не сравнимое облегчение. Завтра все решится. Кажется, я сделал, что мог: обеспечил себе мощнейших союзников на грядущем совещании у Ворошилова. И завтрашний бой в кабинете Наркома обороны я встречу во всеоружии.
Но бой есть бой.
Глава 15
Заседание было назначено на утро. В десятом часу дня я, в сопровождении Рыбалко, Жукова, Конева и Уборевича вошел в большой зал заседаний Наркомата обороны. Грандиозное помещение с высокими лепными потолками, тяжелыми дубовыми панелями и длинными рядами столов, обтянутых зеленым сукном уже было под завязку набито высшей военной элитой страны.
Едва я переступил порог, как спиной почувствовал десятки ледяных, откровенно враждебных взглядов. В зале сидели командармы, комкоры и комдивы в безупречно отглаженных френчах с ромбами в петлицах. Закрытая, гордая военная каста, недавно получившая вожделенные персональные звания. Сегодня они сплотились ради одной цели: вышвырнуть вон зарвавшегося партийного выскочку.
Меня демонстративно усадили за отдельный небольшой стол сбоку от трибуны. Ощущение было такое, словно я нахожусь на показательном судилище, а мое место — скамья подсудимых.
В президиуме царило мрачное оживление. Нарком обороны Климент Ворошилов перебирал бумаги с подчеркнуто хмурым и озабоченным видом. Чуть в стороне от него, у самого края длинного стола, сидел Сталин. Вождь неторопливо, методично разминал папиросу «Герцеговина Флор», набивая табаком свою неизменную трубку. Лицо его представляло собой мрачную маску: на нем не отразилось ни единой эмоции, ни единого намека на то, чью сторону он сегодня займет. Но то, что он даже не посмотрел в мою сторону, не предвещало ничего хорошего.
Я бросил быстрый взгляд в зал, оценивая диспозицию. Иероним Уборевич, поблескивая стеклами очков, сидел в первом ряду, держась, как всегда, немного надменно и отчужденно. Его тонкое, аристократичное лицо выражало непроницаемое спокойствие интеллектуала. Рядом, по правую руку, сели беспокойно переглядывавшиеся Жуков и Конев. Мои вчерашние собеседники сидели напряженные, как взведенные пружины, готовые в любой момент вступить в бой. Но пока что право первого удара принадлежало нашим противникам.