Ворошилов коротко прокашлялся, постучал по графину с водой, призывая зал к тишине, и открыл расширенное заседание Военного совета. Не тратя времени на долгие вступления, он сразу же предоставил слово начальнику Генерального штаба РККА.
Александр Ильич Егоров тяжело поднялся из-за стола и прошел к трибуне. Авторитетный, убеленный сединами военный, он не стал брызгать слюной или срываться на крик. Напротив, начальник Генштаба говорил сухим, академическим, безжалостным языком приказов и директив, и от этого его удар получился по-настоящему страшным.
Начав с краткого разбора хаоса во время Белорусских маневров, Егоров очень быстро перешел к моей персоне. Он обвинил меня в беспрецедентном вмешательстве в оперативно-тактический ход учений.
— Товарищ Брежнев самочинно отменил утвержденный Генеральным штабом регламент маневров, — читал по бумажке Егоров, то и дело бросая на меня нарочито суровый взгляд. — Более того — товарищ проверяющий давал прямые указания командирам частей! Подменяя собой командование, он лично определял тактику участвующих в учениях войск прямо на поле боя.
По залу прокатился глухой, одобрительный гул. Командармы и комкоры согласно кивали. Влияние в войсках политорганов было давней болью комсостава РККА. Ноябрьская реформа военного управления, казалось, качнула чашу весов в их пользу: отныне комиссары стали «политруками», заместителями и помощниками командира. Но Егорову этого было мало — он мастерски подводил базу под модное в это время идеологическое обвинение, нажимая на самую больную мозоль Красной Армии.
— Напоминаю присутствующим, — начальник Генштаба повысил голос, перекрывая шум в зале, — что еще десять лет назад, второго марта 1925-го года, приказом Реввоенсовета СССР в нашей армии было введено строгое единоначалие. С этого момента командиры стали отвечать за все стороны деятельности своих подразделений, выполняя большую часть функций комиссаров. Сами же комиссары сохранились в войсках исключительно в качестве помощников командиров по политической части!
Егоров сделал театральную паузу, оперся руками о края трибуны и пророкотал так, будто наносил голосом сокрушительный удар:
— А что делает проверяющий из ЦК? Товарищ Брежнев грубо нарушает этот важнейший приказ! Он сознательно противопоставляет комиссаров командирам, и даже пытается поставить их над кадровыми командирами!
Зал буквально взорвался. С мест повскакивали командиры, кричали, аплодировали, возмущенно выкрикивая обвинения в анархизме и разрушении армейской дисциплины. Особенно усердствовали люди Гамарника и Якира.
Я сидел, стиснув зубы, и анализировал масштаб бедствия. Кажется, наезд на меня хорошо подготовлен и скоординирован. Военная верхушка верно почуяла, что я подбираюсь к ее епархии, и ничего хорошего от меня их не ждет. И вот, они подготовили ответный удар. Быстро! Впрочем, повод для обвинений найти нетрудно: любое нестандартное поведение в нашей системе легко извратить, сделать основанием для самых различных обвинений. Это только во время войны сразу видно, кто чего стоит. А сейчас надо славить партию, Сталина, и ни в чём не выделяться — и твое будущее будет обеспечено.
Сквозь гвалт я посмотрел на президиум. Сталин раскурил трубку и медленно выпустил густую струю сизого дыма. Сквозь это табачное марево его желтоватые, по-тигриному цепкие глаза внимательно изучали реакцию зала.
Едва начальник Генштаба сошел с трибуны, как зал одобрительно загудел. Ворошилов, выдержав паузу, предоставил слово начальнику Политуправления РККА Яну Борисовичу Гамарнику.
Атака пошла с другого фланга. Гамарник, поправив очки, обрушился на меня с позиции партийной этики.
— Товарищ Брежнев своим волюнтаризмом растоптал авторитет политических работников на местах! — гневно вещал он. — Отмена политзанятий на марше, пренебрежение воспитательной работой — это прямой удар по боевому духу бойцов. Вмешательство гражданского функционера, пусть даже и с мандатом ЦК, в сугубо военные дела дискредитирует саму суть партийного контроля, превращая его в анархию!
Его тут же горячо поддержал с места командующий Киевским округом Иона Якир. Вскочив, он принялся быстро говорить, отчаянно при этом жестикулируя: