— Можем ли мы полностью доверять оборону страны военным? Нет, нет и еще раз нет! Пока у нас начальник Генерального штаба — бывший царский полковник, а зам. наркома — бывший царский офицер, мы не вправе успокаиваться. Но главное — оборона страны слишком важно дело, чтоб оставлять его на самотек. Именно с нас, с партии, спросит народ, если мы проиграем. Именно нас поставят к стенке интервенты. Мы не только вправе, но и обязаны знать все, что происходит в армии, и указывать на недостатки! И поверьте, не надо быть семи пядей во лбу и закончить десять академий Генерального штаба, чтобы не увидеть, что в армии у нас далеко не все благополучно!
Продемонстрировав, что не собираюсь каяться, я перешел от эмоций к конкретике.
— Теперь по существу дела. Тот махровый формализм при проведении учений, который я наблюдал в округе, уже был предметом моего доклада в ЦК. Так дело не пойдет, товарищи командиры! Вы рисуете красивые, ровные стрелочки на штабных картах, но мы не учим ни солдат, ни младших офицеров действовать в условиях реального боя. При столкновении с настоящим, технически оснащенным, а не условным врагом, вся эта ваша бумажная тактика рухнет в первые же часы. Надо решительно всё менять!
Выдержав паузу, я снвоа вернулся к демагогии:
— И партия, как авангард нашего общества, как наша одухотворяющая и направляющая движущая сила, просто обязана возглавить это направление! Мы не можем оставить важнейший вопрос модернизации на откуп ведомственным интересам. Я предлагаю создать единый центр для реформирования армии — Управление модернизации РККА. Пусть там будут работать вместе и кадровые военные практики, и комиссары, и члены Центрального Комитета партии, и представители нашей военной промышленности. Именно этот орган, опираясь на партийный контроль и передовой опыт, будет определять, куда двигаются наши вооруженные силы!
Закончив речь, я резко отошел от трибуны. В зале стоял неумолчный гул голосов. Военная элита кипела от ярости, оскорбленная брошенными в лицо словами про «интриганов и подлецов», но возразить мне сейчас означало возразить направляющей роли ЦК ВКПб.
Заняв свое место, я вновь бросил быстрый взгляд на президиум. Сталин сидел в той же позе, но сквозь сизое облако табачного дыма я отчетливо увидел, как в его густых усах скользнула едва заметная, одобрительная усмешка. Моя дерзость, помноженная на точный удар по замкнутой касте военных снобов, похоже, легла ему на душу. Впрочем, вслух Вождь не произнес ни слова. Развязка этого боя была еще впереди.
Несмотря на поддержку Уборевича, официально расширенное заседание Военного совета завершилось для меня поражением. Иосиф Виссарионович так и не произнес ни единого слова в мою защиту, предоставив Наркому возможность самому разыграть финал. Климент Ефремович, подводя итоги, сурово осудил мои методы работы в Белорусском округе. Вердикт прозвучал хлестко и официально: за грубое нарушение армейской субординации, пренебрежение принципами единоначалия и самоуправство вынести товарищу Брежневу строгий выговор по партийной линии.
Военные в зале едва ли не светились от счастья. Тухачевский и Егоров обменялись торжествующими взглядами. Выскочка повержен, их монополия защищена, а партийному контролю снова указали их место. На душе у меня было скверно, но внутренний голос успокаивал: Сталин просто не мог прилюдно, на глазах у всего высшего руководства РККА, пойти против консолидированного мнения Наркомата и Генштаба.
Кость была брошена, военные получили свое удовлетворение. Но настоящая развязка ждала впереди.
Едва я вышел в гулкий, устланный ковровой дорожкой коридор Наркомата, как ко мне бесшумно приблизился неприметный человек в полувоенном френче.
Это был один из сотрудников личной охраны Вождя.
— Товарищ Брежнев, пройдите со мной. Вас ожидают, — вполголоса произнес он.
Меня провели мимо постов в глубину здания и открыли массивную дверь небольшого, изолированного кабинета. Здесь не было ни свиты, ни стенографисток. Только мы. Один на один.
Сталин медленно ходил вдоль длинного стола, заложив одну руку за борт френча, а второй удерживая остывающую трубку. На его лице не было и следа той мягкой усмешки, которую я уловил во время заседаний. В его взгляде сквозило глубокое раздумье.
Наконец он остановился напротив меня и заговорил негромко, с характерным, густым грузинским акцентом, чеканя и взвешивая каждое слово:
— Вы повэли себя как мальчишка, товарищ Брэжнев. Слишком много эмоций. Назвать цвет нашей армии, начальников управлений и Генерального штаба интриганами и подлецами в присутствии членов Политбюро? Очэнь неосмотрительно. Вы умудрились за один час настроить против себя абсолютно весь высший комсостав! Знаете, товарищ Брэжнев, после таких серьезных обвинений в ваш адрес со стороны военных я очень сильно сомнэваюсь, что вы сможете стать членом Центрального Комитета! Партии не нужны скандалисты, которые парализуют работу военного аппарата!