Сталин стоял у стола, чуть боком к окну, с трубкой в руке. На столе лежали папки, газеты, несколько сводок. В заголовке одной из них в глаза бросилось красивое длинное слово «Абиссиния».
Хозяин выглядел усталым. Под глазами — тени, сероватое лицо, но взгляд живой и внимательный.
— Садитесь, товарищ Брэжнев.
Сталин прошёл вдоль стола, остановился у карты, потом снова двинулся обратно. Мягкие сапоги едва слышно скрипели при каждом шаге.
— Много шуму вы вчера наделали, — сказал он наконец. — Очэнь много.
Я промолчал.
— Шум иногда бывает полезен. Когда в доме пожар, надо кричать. Но если кричать всё время, люди перестают понимать, где пожар, а где просто человек любит слушать свой голос.
Он повернулся ко мне.
— А вы, товарищ Брэжнев? О пожаре кричите, или свой голос любите,?
Услышав вопрос, я тихонько, с подавленной грустью, вздохнул. Вот сколько лет он меня знает, должен был уже изучить, как облупленного. А все еще задается такими вопросами! Увы, невозможно раз и навсегда заслужить доверие товарища Сталина. Не такой это человек. Любое, самомалейшее происшествие может быть поводом, чтобы счетчик его эмпатии сбросился до нуля.
— Люблю результат, Иосиф Виссарионович. Любой шум — только инструмент.
Сталин чуть прищурился. То ли оценил, мою прямоту, то ли мысленно поставил галочку: выкрутился, гад.
— Инструмэнт тоже надо держать в порядке. Иначе он может по пальцам ударить.
Поскребышев внес в кабинет ту самую папку. Сталин посмотрел на неё, но читать не стал.
— Я всю ночь думал над вашими словами. Во многом вы правы. Это серьёзный разговор, нэльзя отмахнуться.
Внутреннее напряжение чуть отпустило. Не полный отлуп — и то хорошо!
— Но, — Сталин поднял руку с трубкой, — армию через колено партия ломать не позволит. Понимаете?
— Понимаю.
— Нэ думаю, что понимаете. Вы человек молодой, горячий. Техника у вас в голове хорошо стоит. Тут у вас порядок. А люди — это не шестерёнки. Особэнно военные люди. Они воевали, командовали фронтами. Видели кровь, видели смерть. Вы приходите и говорите им: всё у вас нэправильно, товарищи, всё надо иначе.
Сталин чиркнул спичкой, закуривая, и широким жестом подчеркнул свою мысль.
— Можэт, вы и правы. Но армэйская среда нэ принимает вашего мнэния. С таким подходом они вас не слушать будут, а думать, как бы вам шею свернуть!
«Вот это уже ближе к делу», — подумал я. Но вслух сказал другое:
— Разве я когда-нибудь подводил вас, товарищ Сталин?
Он усмехнулся одними глазами.
— Хороший вопрос. Очэнь партийный. Вы хотите сказать: раз я раньше был прав, верьте мне и дальше.
— Я хочу сказать, что мои предложения обычно оказывались дельными, а оценки — верными.
— В тэхнике — да. Пушка стреляет или не стреляет. Мотор тянет или не тянет. Броня держит снаряд или не держит. Железо, оно честное. Его можно бить молотком, оно не обидится. А вы теперь хотите судить не железо. Вы хотите судить людей, школы, привычки, опыт войны. Это уже другое дело.
Он сел за стол, положил трубку в пепельницу и внимательно посмотрел на меня.
— Вы кандидат в члены Центрального Комитета, товарищ Брежнев. Кандидат. Это не орден, который дают и потом носят на груди. Это испытание. И его надо выдержать. Если не научитесь ладить с товарищами, членом ЦК не станете.
Аа, черт! Это был удар точно под дых.
Членство в ЦК было для меня вопросом честолюбия. Просто чтобы хоть что-то изменить, мне нужны полномочия. Пропуск в кабинеты, где решается, жить ли нашим заводам, людям, проектам, или умереть где-то в ворохе бумаг. Без власти я оставался талантливым мальчиком при больших людях. С властью — мог стать решающим фактором будущей победы «малой кровью, на чужой земле»
И Сталин сейчас спокойно показал: всё висит на волоске.
— Я понял, Иосиф Виссарионович.
— Хорошо, если поняли. Правым быть мало. Надо ещё сделать так, чтобы другие не чувствовали себя дураками. Особенно если эти другие командовали армиями, когда вы ещё под стол пэшком ходили.
Я едва удержался от ответа, что некоторые командовали так, что лучше бы ходили под столом. К счастью, иногда мне удается удержать язык за зубами.
Сталин взял со стола верхнюю сводку.
— Вот вы говорили о будущей войне. О танках, авиации, связи. Говорили, что химическое оружие не будет решающим. А здесь, — он постучал пальцем по бумаге, — итальянцы в Абиссинии применяют отравляющие вещества. И весьма успэшно. Самолёты сбрасывают газовые бомбы, и все получается. Грациани наступает на Аддис-Абэбу. Как это понимать?
Я посмотрел на сводку. Конечно. Абиссиния. Дуче решил строить империю на костях людей, у которых против авиации были винтовки, молитвы и храбрость. Все перечисленное — очень плохая защита против иприта.