Как только я замолк, Буденный взорвался возражениями:
— Зачем изымать шашку? Она еще послужит! В Польском походе, когда патроны совсем в окружении кончились, только ей и спасались! А к селу торочить — одно неудобство…
— Потому, что надо ясно дать понять всем кавалеристам: основное оружие — огнестрельное. Шашка не должна мешать основному виду боя: бою спешенным порядком.
Ворошилов потёр лоб.
— Вы понимаете, что всё это потребует новой подготовки? Новых наставлений? Средств связи? Миномётов, которых у нас еще нет в армии?
— Понимаю.
— Тогда не говорите, будто мы обсуждаем только проверку кавалерии.
— Мы обсуждаем проверку, которая покажет, что надо менять в оснащении, подготовке и тактике.
— Вот именно, — Ворошилов уличающее ткнул в меня пальцем. — Вы опять расширяете повестку совещания!
— Если испытания честные, они сами выведут нас на расширение повестки!
— За это вас и надо держать на коротком поводке! — недовольно закончил он.
— Я уже заметил.
Будённый вдруг усмехнулся.
— Поручите мне, — сказал он.
Пришла моя очередь удивиться.
— Что именно?
— Проверку. Раз уж вы конницу спасать собрались — я посмотрю, как ваши умные слова на деле выглядят.
— Ну, вы у нас человек в таких делах опытный, вам и шашку в руки.
Будённый прищурился, потом протянул руку через стол.
— Договорились.
Рыбалко зачитал решения по кавалерии:
— Первое. Кавалерию как род войск ликвидировать, преобразовать в конно-механизированные силы. Второе. Не считать конную атаку нормальным способом боя. Третье. Пересмотреть экипировку кавалерии с учетом изменения порядка ведении ябоя. Четвертое: Проверить опытную схему конно-стрелковых мобильных частей с усилением пулемётами, лёгкими миномётами, сапёрными подразделениями, радиосредствами и противотанковыми средствами. Пятое. Провести учения: ночной марш, рейд по бездорожью, спешивание и занятие рубежа, отход после удара, взаимодействие с бронетехникой и авиацией, снабжение фуражом и боеприпасами. Шестое — курирование проверки поручить товарищу Будённому совместно с Особой группой.
— «Совместно» подчеркните, — сказал Ворошилов.
— Уже подчеркнул, — ответил Рыбалко.
Будённый поднялся, натягивая головной убор.
— Вы, Леонид Ильич, конницу словами не обижайте. Она ещё послужит.
— Для этого и стараемся.
— Посмотрим.
Зал заседаний постепенно пустел. Шуршали бумаги, уносили «Максим», складывали диски, кто-то вполголоса ругался — станок зацепил ножку стола. Потом ушли и они.
Остались я, Рыбалко и Жуков.
Рыбалко перечитывал протокол, отмечая места, где формулировки надо будет сделать менее взрывоопасными. Хороший организатор отличается от плохого тем, что умеет завернуть гранату в канцелярскую бумагу так, чтобы она взорвалась только в нужном кабинете.
— Павел Семёнович, по ДП и кавалерии подготовьте отдельно короткие выписки. Без «философии». Только решения, сроки, ответственные.
— Понял. А философию куда?
— Пока в стол. Потом достанем.
Рыбалко усмехнулся, собрал бумаги и вышел.
Глава 5
Пришел март тридцать шестого — нервный, слякотный, тревожный. Седьмого марта немцы вошли в Рейнскую область.
По Версалю и Локарно там не должно было быть немецких войск. Левый берег Рейна, полоса на правом — демилитаризованная зона. Бумажный замок, построенный победителями прошлой войны, чтобы Германия больше не могла просто так двинуться на Францию.
Гитлер этот замок пнул сапогом.
На рассвете девятнадцать пехотных батальонов и несколько самолётов перебросили в регион. Часть войск ушла на западный берег Рейна. В газетах это подавали через привычную дипломатическую вату: Германия ссылается на франко-советский пакт, заявляет об угрозе, требует равноправия, Европа выражает озабоченность.
А по сути всё было проще.
Немцы сделали силовой ход, французы с их перманентными политическими кризисами ничего не предприняли в ответ.
Я-то знал, насколько тонкой была эта игра. В тот момент у Гитлера ещё не было сил для настоящей драки. Если бы французы двинули войска, нескольким немецким батальонам, вломившимся в прирейнские провинции, пришлось бы откатываться назад, глотая пыль и позор. Но Париж промолчал, двуличный Лондон начал считать запятые в договорах. Европа снова решила, что если не смотреть на хищника, он, может быть, успокоится сам.