В то же время в Абиссинии итальянцы добивали войска Негуса. Мир больше не сползал к большой драке, а бежал к ней со всех ног.
В один из этих весенних дней я выбрал, наконец, время для посещения Центрального института авиационных моторов. Здесь трудился над авиадизелями конструктор Чаромский. По уже сложившейся традиции моих посещений двигателестроителей он ждал меня у испытательного корпуса.
Алексей Дмитриевич выглядел, как обычно выглядят люди, которые давно уже спят меньше нормы. Молод, нет и 40 лет. Лицо усталое, но глаза живые. Окинув нас с Устиновым взглядом, пожал протянутые руки.
— Леонид Ильич, давно о вас наслышан. Сейчас покажем вам вещь, ради которой стоило работать долгие годы!
— Показывайте, — сказал я. — Только как есть, без елея и лака. Меня интересует не доклад к юбилею, а реалии.
Он быстро кивнул.
— Тогда сразу на стенд.
Тут, за бронестеклом, стоял первый советский авиадизель — АН-1.
Двенадцать цилиндров, V-образная туша, водяное охлаждение, непосредственный впрыск. Мотор даже выглядел очень тяжелым.
— Масса? — спросил Устинов.
Чаромский бросил на него короткий взгляд.
— Тысяча сто шестьдесят килограммов в текущем исполнении.
— Текущем, — повторил Устинов. — Хорошее слово. В нём всегда прячется ещё центнер. При переходе на валовое производство это неизбежно!
— Зато мощность тысяча двести пятьдесят лошадиных сил, — резко ответил конструктор. — Расход — около двухсот килограммов топлива в час. Для дальнего самолёта это не прихоть, а жизнь. Бензиновый мотор с такой задачей тратит много больше.
— А топливная аппаратура? — спросил я.
Чаромский поморщился. Вот это мне понравилось. Не стал делать вид, что проблемы нет.
— Капризная. Насосы высокого давления, форсунки, плунжерные пары. Тут нужна точность, которой наша промышленность пока не любит баловать. Малый газ тоже мучаем. Холодный запуск — отдельная история. Но мотор работает, Леонид Ильич!
— Посмотрим.
Механик у пульта поднял руку. Чаромский кивнул.
Сначала АН-1 кашлянул, потом бокс заполнил тяжёлый, низкий рёв. Пол под ногами мелко задрожал. Стекло перед нами пошло едва заметной дрожью. Стрелки на щите поползли вверх. В воздухе сразу стало больше солярки, дыма и железа.
Чаромский весь подался вперёд.
— Видите? Давление держит. Температура в норме. Обороты стабилизировались.
Он говорил громко, почти кричал сквозь шлемофон, но в голосе всё равно слышалась гордость. Так человек смотрит на сына, который всё-таки встал после тяжёлой болезни.
Устинов, однако, явно не разделял его оптимизма.
— Очень тяжелый он у вас получился. Харьковчане добились лучшего соотношения мощности к массе!
Чаромский резко повернул голову.
— Ваш харьковский мотор слабее больше чем вдвое.
— Зато легче и ближе к серии.
— Для танка — возможно. Для дальнего самолёта пятьсот сил — это разговор ни о чём.
— Посмотрим. Если и дальше так пойдет, проще будет удвоить харьковский мотор, чем возиться вот с этим…
— Хватит, — сказал я, не повышая голоса.
Оба замолчали. А у меня появилась пища для размышлений.
Тяжёлый? Да. Слишком тяжёлый! Даже мотор Микулина был легче. Но для дальнего самолёта топливная экономичность перекрывала даже немыслимый вест в тонну с лишним. В конце концов, дизели на разведывательных самолетах — не редкость даже в 21 веке.
— Дайте длительный экономичный режим, — сказал я.
Чаромский чуть задержал взгляд на мне.
— Малый газ сейчас как раз в доводке.
— Вот его и дайте.
Он понял, что отступать некуда. Кивнул механику.
Тот плавно перевёл сектор. Рёв изменился.
Сначала всё шло терпимо. Мотор сбросил голос, стал глуше, ниже. Потом в ровном тоне появилась неприятная рваная нота. Стрелка оборотов дрогнула, из выхлопа пошёл сизый дым. АН-1 несколько секунд будто искал, на чём ему держаться, потом начал трястись сильнее.
Чаромский застыл.
Механик что-то крикнул второму. Тот наклонился к приборам. Дым стал гуще. Рёв провалился, мотор захлебнулся, дал несколько тяжёлых ударов и сорвался с режима.
Механик успел снять подачу. Тишина в боксе ударила хуже шума. Осталось только потрескивание горячего металла и запах несгоревшего топлива.
Чаромский снял шлемофон. Он явно очень болезненно переживал неудачу.