— Это тот режим, который мы сейчас отрабатываем, — хрипло сказал он. — На полной мощности держит. На малом газу начинается… вот такое свинство.
— Вижу.
— Аппаратура, скорее всего. Подача гуляет. Форсунка могла дать не тот факел. Плунжерная пара заедает при малейшем перекосе. Мы это исправляем, но…
— И давно над этим работаете?
Он ответил не сразу.
— Дольше, чем хотелось бы.
— Ну идемте, потолкуем.
Выйдя из наблюдательной кабины к стенду, я подошел к мотору. Жар от блока бил в лицо, на полу под мотором темнели пятна.
Один из механиков уже снимал кожух с топливного насоса. Чаромский подошёл рядом и молча показал на соединение. У гайки висела маслянистая капля.
Провёл пальцем. Керосин.
Устинов подошёл следом, посмотрел, неодобрительно хмыкнул
— Давление скачет?
— На отдельных режимах, — сказал Чаромский. — Не всегда. В этом и проблема: один прогон держит, на втором начинает плясать.
— Что с качеством исполнения? Форсунки? Плунжеры?
Он вытащил из лотка маленькую стальную деталь и положил на ладонь.
— Вот. Можете полюбоваться. Микронная штука, а ведёт себя как черти-что! Чуть перекос, чуть грязь, чуть температура ушла — и всё летит в тартарары.
Устинов всё-таки не выдержал.
— В Харькове с аппаратурой уже лучше. БД-2А свои часы на стенде даёт.
Чаромский резко повернулся.
— Харьков делает мотор на пятьсот сил. Не надо мне рассказывать, что их агрегат равен авиационному дизелю в тысячу двести пятьдесят лошадей!
— Не равна, — сказал Устинов. — Но насосы и форсунки у них не из поэзии сделаны.
— А у нас, по-вашему, что?
— Пока похоже на драму.
Чаромский побагровел.
Оба замолчали, но воздух между ними остался горячее блока.
Вот оно. Тут схлестнулись не просто два инженера по вопросам техники. Гордость, честь ведомства, будущие премии, право называться первыми. Москва смотрит на Харьков как на трактористов. Харьков смотрит на Москву как на мечтателей. А страна между ними ждёт мотор, который будет работать, а не приносить кому-то премии и чины.
— Меня сейчас не интересует, чей дизель правильнее, — сказал я. — И кто из вас больше похож на авиацию. Мотор на стенде сорвался с режима. Это факт номер раз! Топливная аппаратура нестабильна. Это факт номер два… Масса велика — и это тоже несомненно. А самое неприятное — «малый газ» неизлечимо болен. А вы даже диагноза не знаете. Чаромский сжал плунжер в кулаке.
— Леодин Ильич, мы проделали огромную работу… Ни у кого нет скоростного дизеля такой мощности!
— У нас его тоже нет. Алексей Дмитриевич, — продолжил я, — мне нужен полный список отказов. Без лака. Малый газ. Холодный запуск. Топливная аппаратура. Масса, ресурс, течи, разброс деталей, и ваши предложения: что надо переделать, какие станки вам нужны…. И так далее.
— Вы хотите похоронить АН-1?
— Нет. Провал я бы похоронил сразу. С провалом легко: закрыл папку, снял людей, забыл. Ваш мотор хуже.
— Хуже?
— Он перспективный. Значит, его придётся доводить. Дорого, долго и неприятно.
Чаромский смотрел на меня несколько секунд.
— Журнал испытаний сюда! — бросил он механику. — И папку по отказам в режиме малого газа.
Механик убежал.
Устинов поправил очки. На лице у него было выражение человека, который хотел сказать «ну наконец-то», но вовремя вспомнил о дисциплине.
Через минуту на верстак легли исписанные цифрами журналы. Таак. Что у нас тут интересного? Сбои малого газа, нестабильная подача, проблемыс холодным запуском, течи по соединениям….Ну и, конечно же, разброс плунжерных пар, дымность, рост массы после доводки.
Листая записи, я одновременно размышлял. Товарищ Чаромский, в принципе, прав: он делает беспрецедентный двигатель. Сложность немыслимая, и, соответственно, в его работе возникает масса проблем.
Вот, скажем, эти плунжерные пары. Наверняка их делают здесь, в ЦИАМе, на том оборудовании, что есть в наличии. То есть на универсальных станках. А прецизионное американское оборудование, поставленное харьковчанам, для Чаромского недоступно. Вот и результат: будущий В-2 показывает отличные результаты, и скоро, видимо, будет доведен, а у Алексея Дмитриевича дела так себе.
Наконец, я закрыл журнал.
— Хорошо, Алексей Дмитриевич. Теперь давайте разбираться, почему именно он срывается на малом газу.
Мы перешли в комнату при стенде. Это не кабинет — скорее подсобка для техников. На столе лежали графики температур, листы с режимами, форсунка, плунжерная пара, кружки с остывшим чаем и такая ветхая ветошь, которую даже тряпкой было назвать нельзя.