Сталин выпустил клуб сизого дыма.
— Значит, Дворец Совэтов вам не нравится!
— Нравится. Красивейший объект, самый лучший. Сразу после труб ЦАГИ.
— Дворец — это не просто дом, — сказал он наконец. — Это знак. Для своих и для чужих. Страна должна видеть, что строит большое.
— Согласен.
— А вы приходите и говорите: подземка и трубы важнее.
— Срочнее, — поправил я. — Не важнее. Срочнее. Дворец должен венчать сильную Москву, а не вытягивать из неё последние жилы. Если город задыхается без транспорта, если оборонные стройки стоят, если ЦАГИ не может дать трубу авиации, то символ получится дорогой, но плохо подкреплённый.
Сталин остановился у карты.
— Бочаров так же думает?
— Бочаров думает, как человек, у которого все требуют бетон и никто не спрашивает, откуда его взять.
— Он ваш человек.
— Был моим харьковским человеком. Теперь он — московский хозяин. Это две разные породы Бочаровых.
Сталин усмехнулся.
— Бочаров даст ЦАГИ бетон?
— Частично. Не всё, что надо, однако достаточно, чтобы критический участок сдвинулся.
— И крышу на даче вам тоже даст?
Вот теперь внутри стало холодно. Прослушивают кабинет Николай Пахомыча. Сто процентов!
— Товарищ Сталин, если считаете неправильным — откажусь.
Сталин смотрел на меня несколько секунд, потом неожиданно хмыкнул.
— Нэ надо. Бумаги по авиации должны быть сухими.
Я промолчал.
Смысл был понятен: знаю. Не только про бетон, но и аро крышу тоже. Про любую мелочь, которая завтра может стать большим делом.
Сталин сел, отодвинул справку по Бочарову.
— Я, собствэнно, вот о чем хотел поговорить: вы на Семнадцатом съезде стали кандидатом в члены ЦК.
Переход был такой резкий, что я сначала не понял, куда он ведёт.
— Так точно.
— Ждать Восемнадцатого долго. Работа у вас уже не кандидатская. Специнспекция. Особая комиссия. Армия. Моторы. Авиация. Теперь Москва и бетон. Нельзя давать человеку работу члена ЦК и оставлять его с правами кандидата.
— Надо будет перевести вас в члены Центрального Комитета. Оформим как положено. Ждать съезда не будем.
Он сказал это почти буднично, но меня охватила волна радости, сами собой расправились плечи.
— Это большая честь, товарищ Сталин.
Большая честь. И большой прицел на спине.
Кандидат в члены ЦК ещё мог иногда притворяться полезным специалистом при вожде. Член ЦК становился политической фигурой. А политических фигур в нашей стране сначала поднимали повыше, чтобы потом всем было видно, как они падают.
Но отказаться было невозможно, да и глупо. Новый статус давал рычаги. Наркоматы, парторганизации, директора заводов, военные управления — все они гораздо лучше понимали печать ЦК, чем умные доводы.
Просто за каждый рычаг приходилось платить.
Сталин, кажется, прочёл часть мыслей по лицу.
— Не радуетесь.
— Думаю, как соответствовать.
— Я за вас ужэ подумал. Вот, возьмите!
И протянул мне красную папку. На ней не было ни самолётов, ни метро. Только сухая надпись: Конституция.
— И ещё одно дело. Новая Конституция. Вам надо включиться. Страна изменилась. Классы изменились. Надо закрепить победы социализма. Надо дать миру понятный текст. Враги говорят, что у нас диктатура без прав. Мы покажем права. Они говорят, что рабочие и крестьяне у нас ничего не решают. Мы покажем советскую демократию! Народ должен понять, враг — подавиться.
— Что именно требуется от меня?
— Предложения по образованию, науке и технике. Ну и оборона.
Я посмотрел на папку.
Конституция тридцать шестого года.
В моей памяти она стояла странным памятником. Самая демократическая бумага в самой недемократической реальности. Витрина, отполированная до блеска, за которой шли аресты, страх, показательные процессы и аппаратная мясорубка. Я мог сколько угодно знать будущее, но сказать это вслух было нельзя. Да и не в этом была задача.
Меня только что повысили и тут же отправили красить фасад.
Но иногда в фасад можно заложить арматуру.
Глава 8
Несмотря на новое задание, я все еще чувствовал, что по теме аэродинамической трубы мною сделано далеко не все.
Нет, на бумаге всё уже выглядело прилично: Бочаров дал предварительный наряд, цемент обещали, арматуру частично нашли, бригаду должны были перебросить. Но я-то знал, что пока не посмотришь, что происходит «на земле», все равно не поймешь, что там реально твориться. Поэтому следующим утром я огорошил Устинова заявлением: