Конституция 24-го года писалась в других условиях. Был разгар НЭПа, ВКП (б) еще совсем нетвердо держалась на ногах, ее сотрясали внутриполитические кризисы. Теперь все было по-другому. НЭП ушёл, коллективизация проведена, индустриализация изменила страну, дала заводы, металл, машины, новые города, новые кадры. Теперь Союз должен был выглядеть не временным революционным лагерем, а зрелым государством, которое построило свой порядок и гордится им.
Другое предположение было более серьезным. Перед Партией и Советским Союзом открывались новые горизонты. Мы вступали на незнакомую почву, пытались построить нечто такое, чего в истории не было.
Если бы Сталину нужна была только витрина, меня бы не трогали. Витрины делают оформители. Но, судя по всему, его действительно волновал вопрос: «А как это будет работать?» Поэтому меня и привлекали к этому совершенно непривычному мне делу.
А третий ответ был еще интереснее. Кажется, Сталин проверял не только текст Конституции.
Он проверял меня.
Сталин уже видел, как я разруливаю технические вопросы. Не мог он не заметить и того, что мне интересно выйти за рамки чисто научно-конструкторской тематики. Видимо, он решил посмотреть, есть ли у меня эрудиция и кругозор для выхода в большую политику. Все-таки такой пост, как член ЦК — это обязывает!
Теперь я с некоторой опаской смотрел на папку. Казавшееся синекурой задание теперь представлялось крайне опасным квестом. Шаг влево, шаг вправо — и Сталин или будет разочарован, или заподозрит во мне опасного либерала.
Вариантов ответа было три, и все плохие.
Можно было написать Конституцию из будущего: настоящий независимый суд, реальная политическая конкуренция, свободная печать, ограничения власти партии. Очень правильная бумага. Короткий надежный путь к тому, чтобы уже не писать вообще ничего, кроме показаний следователю.
Другой подход — написать безопасную агитку. Много-много красивых слов про величие Октября, завоевания трудящихся, счастливых советских граждан, мудрость партии и лично товарища Сталина… Таких текстов он получит еще пачку. И сделает вывод: Брежнев неплохо рубит в моторах и самолетах, но в остальном ничем не выделяется из толпы номенклатурщиков.
Третий вариант — перечислить очевидные вещи: техника, школы, инженеры, наука, оборона. Можно. Но узко. Это зарекомендовало бы меня как толкового партийца. Одного из полутора или двух десятков, кто напишет нечто подобное.
Нужен был четвёртый путь. Написать нечто действительно уникальное и полезное. Чтобы товарищи в Политбюро ахнули: ну и Брежнев, ну и голова! Попытаться дать социалистическому государству то, без чего не работает ни одна система: обратную связь, материальный интерес и право на ошибку.
Короче, найти ответы на вопросы, над которыми столетиями бились лучшие умы человечества. И все это за два дня.
Встав, я прошелся по кабинету, остановился у окна.
Москва за стеклом жила своей обычной нервной жизнью: машины, лошади, люди с папками, мокрые улицы, стройки, трамвайный звон. Все эти люди надеются на меня. Все верят в то, что где-то за кремлевскими стенами мудрые руководители изо всех сил думают о них.
Надо попытаться. Да, экзамен оказался неожиданным, времени на подготовку не оказалось. Значит, буду действовать как тот студент в анекдоте: «За какое время выучишь китайский?» " Методичка есть?" «Есть» «Тогда сейчас докурю, и пойду сдавать».
Вздохнув, я сел за стол и подтянул к себе чистый лист.
Мне не довелось в сознательном возрасте жить в Советском Союзе. Я не помнил ни очередей, ни пустых позднесоветских универсамов, не знал про сапоги «достала по знакомству» и телевизор, который чинили всей семьёй. У меня были лишь обрывки сведений: рассказы старших, старые вещи на дачах, анекдоты, фильмы, книги, кухонные воспоминания людей, для которых слово «выбросили» не всегда имело отношение к мусору.
Зато у меня был другой опыт.
Мне довелось немало поработать в больших фирмах. Не знаю, насколько это похоже на СССР, но бюрократии там хватало. Отдел писал отчёт для другого отдела, начальники не думали о результате, а «закрывали показатели», следование процедуре было важнее ее смысла, а про клиента вспоминали лишь тогда, когда он мог уйти, хлопнув дверью.
При социализме все было еще хуже. Там покупатель уйти не мог. Некуда было.
Вот где сидел корень зла.
Я взял новый лист и написал сбоку: «потребление».
Слово в советской реальности выглядело почти неприлично. Но, черт побери, тут как у Раневской: жопа есть, а слова нет. Какими бы бескорыстными ни были советские люди (а в массе они совсем таковыми не были), но потребление было важной частью их жизни. И тут у нас намечался грандиозный провал. Нам с Лидой уже довелось познакомиться и с ботинками, которые невозможно носить, и с одеждой, выглядевшей как привет из прошлого века, и с кастрюлями, с которых сходила эмаль.