Мысленно погоняв эту новость в голове, я так и не смог припомнить знаменитого французского истребителя под маркой «Кодрон». На момент столкновения с Германией у Франции были более-менее приличные «Девуатины», но никаких «Кодронов» не было. Решив на досуге навести справки, я продолжил допрос:
— Ничего, догоним и перегоним. А теперь рассказывайте, что у нас сейчас не работает.
Яковлев поморщился. Очевидно, эту часть доклада он рассчитывал подать позже, между успехами и просьбой о новой теме.
— При стрельбах возникли задержки у ШКАСов.
— У всех?
— Нет, только у крыльевых. Но причину уже нашли: неправильно установили направляющие, нарушили подачу ленты. Кроме того, крепления дали лишнюю вибрацию. Переделываем.
— Кто принимал установку?
— Заводская комиссия.
— Значит, комиссия приняла пулемёты, которые не стреляют?
Яковлев промолчал.
— Ладно. Молодцы, что разобрались. Оружие поставили криво, оно и не работало. Устраняйте недостатки, и не забывайте про перспективную установку авиапушек. Что еще?
Он перевернул лист.
— С радиосвязью дела обстоят хуже. На земле при заглушённом моторе связь удовлетворительная, а после запуска двигателя начинаются помехи. В полёте летчики фиксируют сильное шипение, треск, иногда голос совсем пропадает.
— От оборотов мотора это зависит?
— Да. На больших оборотах помехи сильнее. Подозреваем систему зажигания или генератор. Радиомастера предлагают усилить экранировку.
— Радиостанция какая?
Яковлев назвал модель. Я её знал. Аппарат разрабатывали в том самом радиотехническом центре, где работала Лида. Станция была лучшим, что может выдать отечественная радиопромышленность на сегодняшний день, и ранее на испытаниях она работала вполне устойчиво.
Значит, дело могло быть не в самой станции, а в самолёте.
— Срочно займитесь изучением причин. Радиостанцию проверить отдельно на земле и в полёте, на всех режимах двигателя. Зафиксировать зависимость помех от оборотов, нагрузки генератора и работы системы зажигания. К испытаниям привлечь специалистов радиотехнического центра.
Яковлев быстро записал.
— Завтра утром, — добавил я, — хочу видеть машину, радиостанцию, инженера по зажиганию и радиста. Серов тоже пусть будет.
— Понял, Леонид Ильич, — произнес Яковлев, но не торопился уходить.
— Леоид Ильич, до меня дошли сведения, что вы поручаете Поликарпову разработку воздушного истребителя танков… — смущаясь, произнес он.
— Да, есть такие планы, — уже предчувствуя недоброе, подтвердил я.
— Но почему же ему? — взорвался Яковлев. — Наш коллектив успешно закончил разработку скоростного истребителя, машина выходит в серию. Отчего же они, а не мы будем разрабатывать этот самолет?
Ну, начинается.
Наверно, мое отношение к происходящему слишком явно отразилось на лице, потому что Александр Сергеевич снизил тон и уже осторожнее продолжал:
— И-17 уже фактически доведён. Коллектив не должен простаивать. Мы могли бы начать предварительную проработку…
— Нет, Александр Сергеевич. Нет, и еще раз — нет. Я вам уже много раз говорил: скоростной истребитель — слишком важный проект, чтобы отвлекаться от него на другие цели. Армии нужен полностью готовый боеспособный экземпляр, а не то, что сейчас! Истребитель, у которого пулемёты дают задержки, а лётчик вместо приказа слышит треск, — не доведён.
— Недостатки мы устраним…
— Вот сначала и устраните. У вас ещё истребитель не стал толком на крыло, а вы уже бомбардировщики просите.
Конструктор покраснел от досады, но спорить не стал.
Когда Яковлев ушёл, я ещё раз просмотрел акт испытаний. Больше всего меня беспокоили не пулеметы, а именно радиосвязь.
На земле связь была, и вполне качественная. В воздухе её буквально пожирал треск помех.
Значит, начинать следовало не с новой радиостанции, а с вопроса: что именно превращало исправный аппарат в бесполезный ящик, стоило самолёту подняться в небо?
На следующий день с утра мы собрались на аэродроме.
Серийный И-17 стоял у ангара. Это был уже не тот цельнометаллический прототип, с которого всё начиналось. По требованию Сталина машину переделали под смешанную конструкцию: алюминия не хватало, и Яковлев обещал обойтись деревом там, где это возможно. Теперь металлический капот переходил в деревянный фюзеляж, консоли крыла оставались металлическими, хвост был смешанным. Также, у его была доработана аэродинамика: улучшен фонарь кабины, воздухозаборники, внешняя отделка. Самолёт выглядел ладно, но вблизи становилось заметно, сколько в нём компромиссов.