на домах и на автомобилях висели Красно-чёрные флаги. Тут и там ходили вооружённые рабочие. У одних винтовки болтались без ремней, у других из-за пояса торчали пистолеты рядом с отвёрткой или столовым ножом. Часовой у авиационного склада разговаривал с тремя приятелями и на ворота не смотрел.
Тут же толпилась стайка девушек: все, как одна, в рабочих комбинезонах, с цветами в волосах и с карабинами на плечах. Все обнимались, спорили, кричали и куда-то друг друга звали.
До следующего рейса оставался час. Мы с Рыбалко зашли в кафе у аэродрома. За соседним столом сидели пятеро молодых людей в одинаковых светлых костюмах и чёрных беретах, сидевших как-то нелепо. Перед ними стояло блюдо с рисом, ракушками, кусочками мяса и чем-то усатым.
Один осторожно ткнул ложкой в креветку.
— Ты глянь, Паш, она на меня смотрит!
— Да брось, — возразил сосед. — Она же вареная.
— Такую пакость я есть не стану.
Официант стоял рядом и улыбался, не понимая ни слова.
Парень отодвинул блюдо и объяснил ему по-русски:
— Браток, вот это вот — но пасаран. Не пройдёт оно в нас.
Официант заулыбался ещё шире и поклонился, решив, видно, что его благодарят.
Не выдержав, я рассмеялся. Эти пятеро обернулись.
— Товарищи, паэлья вполне съедобна. И даже вкусная!
— Вы, что ли, пробовали? — недоверчиво спросил первый.
— Много раз.
Познакомились. Пумпур. Копец. Рычагов. Захаров. Ерлыкин. Лётчики. Прибыли сушей на пару недель раньше нас, ждали матчасть.
Ничего себе имена. Молодые, весёлые, ещё никому толком не известные. А в моей памяти за каждым уже тянулись полки, дивизии, воздушные бои, ордена, должности — и даты смерти. Рычагов через несколько лет станет командовать всеми ВВС и погибнет в сорок первом, навсегда оставшись молодым. Копец застрелится вечером двадцать второго июня, узнав, сколько его самолётов сгорело на аэродромах, так и не поднявшись в воздух. Захаров пройдёт эту войну и ту, доберётся до генеральских звёзд. Сейчас они спорили, можно ли считать ракушку мясом, и поправляли береты, сидевшие на них как будёновки.
Подсел к ним, разговорились. Оказалось, кое-кто уже успел поучаствовать в боях на испанских машинах.
— На чём летал? — спросил я у Копеца.
— На «ньюпоре».
— На чём⁈ — Рычагов аж ложку опустил. Я и сам перестал есть.
На «ньюпоре», самолете Первой Мировой, из которого по дряхлости больше ста двадцати не выжмешь, — против «фиатов». С ручным пулемётом против крупного калибра. Да эту фанеру пальцем проткнуть можно!
— Дела-а, — протянул Рычагов.
— Куда направляетесь? — уточнил Рыбалко.
— Пока сами не знаем, — ответил Копец, не отрываясь от еды. — Велено ждать. Будут машины — полетим. Но вернее всего — под Мадрид
— Связь знаете? Радио, наземное наведение, работа с пехотой?
Лётчики переглянулись.
— В воздухе разберёмся.
Наконец им принесли более привычную еду. Паэлья осталась на столе — побеждённая без боя.
Расставшись с летчиками, пошли к нашему самолету. Мы должны были лететь рейсом французской авиакомпании, обслуживавшей маршрут Барселона-Мадрид.
Летели высоко. Под крылом тянулись дороги, станции, мосты, голые холмы. Воронов высматривал позиции для батарей. Мерецков прикидывал направления возможного удара. Рыбалко искал глазами дороги, по которым пройдёт танк. Я смотрел на них: три человека у трёх окон видели три разные войны.
К вечеру впереди показался Мадрид. Часть города уже утонула во тьме. На окраине поднимался дым. Над аэродромом медленно шарили лучи прожекторов. В стороне вспыхнуло несколько разрывов.
Приземлились в сумерках. К трапу подкатил «бьюик», и из него вышел человек в светлом костюме, слишком чистом для этого поля.
— Марсель Розенберг, — представился он и пожал каждому руку. — Полпред СССР. Добро пожаловать!
Марсель Розенберг приехал в Мадрид ещё в конце августа, едва Москва и республика восстановили отношения, и с тех пор, кажется, ни разу толком не спал. Мне он выделил машину с шофёром — «бьюик», едва ли не единственную приличную легковушку в посольском автохозяйстве, — и всю дорогу до гостиницы вводил в обстановку.
— Ситуация сложная, все висит на волоске. Каталония и Баскония требуют автономии, центральное правительство признают только на словах. Местные комитеты делят оружие, формируют свои военные части. Анархисты считают дисциплину контрреволюцией. Поумовцы — это местная троцкистская партия — строят свою власть. Иные группы получают деньги и документы через Париж.