— Вот и разгадка. — Леонид положил табличку на стол. — Как всё просто. Однако, ни я, ни умудрённые жизненным опытом старейшины и эфоры не смогли разгадать эту хитрость. — Леонид приблизился к ясене и мягко обнял её. — Какая ты умная, Горго! Ты самая умная их всех спартанок! Если наш сын унаследует моё честолюбие и твой ум, я уверен, Плистарх станет великим человеком!
БИТВА ПРИ АСТЕРИОНЕ
В начале весны живописец Ксанф закончил работу над картиной «Арес и амазонка».
Леотихид был в восторге. Он повесил творение Ксанфа в своём просторном мегароне на стене, куда достигали по утрам лучи солнца, падавшие в широкие окна. Картина Ксанфа была настолько хороша, что две другие картины, изображавшие обнажённых нимф и висевшие на той же стене, были немедленно сняты. Все недостатки этих картин, приобретённых некогда отцом Леотихида, проступили с поразительной отчётливостью рядом с работой знаменитого тегейца. Фигуры обнажённых нимф в сравнении с полуобнажённой Дафной, изображавшей идущую в сражение амазонку, мигом утратили для придирчивого Леотихида всякую привлекательность. Он велел слугам бросить обе картины в огонь.
Стоя возле очага и декламируя стих Гесиода, в котором прославлялся огонь, дарованный людям Прометеем, Леотихид принимал различные позы подобно актёру на подмостках театра.
Сидевшие за столом Ксанф и Дамо с улыбкой взирали на царя, вошедшего в роль. Они даже забыли про еду — утренняя трапеза была в разгаре, — захваченные актёрством Леотихида.
Раб-привратник, неожиданно вошедший в мегарон, растерянно замер на пороге, глядя на смеющихся и хлопающих в ладоши Дамо и Ксанфа, сидевших за столом, и на царя, отвешивающего изящные полупоклоны.
Увидев привратника, Леотихид спросил:
— Чего тебе?
— Там, — привратник кивнул через плечо, — пришёл Булис, сын Николая. Я сказал ему, что сейчас время завтрака, слишком рано... Но он непременно желает тебя видеть, господин.
— Глупец! — рявкнул Леотихид. — Немедленно впусти Булиса! Ступай! Не заставляй его ждать.
Привратник исчез за дверной занавеской.
— Не хватало только, чтобы эфор-эпоним рассердился на меня, — ворчал Леотихид, присаживаясь к столу и подвигая к себе тарелку с жареной зайчатиной. — Пока Булис у власти, я могу ходить с усами, несмотря на брюзжание стариков.
Леотихид горделиво пригладил указательным пальцем свои густые усы, которые всячески лелеял.
— О, милый! Тебе так идут усы и завитая борода, — промолвила Дамо с кокетливой улыбкой. — Прошу тебя, завей и волосы, как это делает Булис.
— Зачем? — Леотихид слегка тряхнул пышной шевелюрой. — Мои волосы и так вьются.
— Ты завей их мелкими колечками, — настаивала Дамо. — Знаешь, как это красиво! Все женщины будут без ума от тебя.
— Хорошо, я подумаю, — кивнул Леотихид, принимаясь за жаркое.
Оказалось, что Булис пришёл не один. С ним был Амомфарет, отец Дамо.
Амомфарет был почти на полголовы выше Булиса, который отнюдь не являлся малорослым. В облике Амомфарета чувствовалась сила, это невольно внушало уважение к нему и притягивало взоры как мужчин, так и женщин. Правда, лицо имело довольно грубые черты. Толстые губы и широко поставленные глаза человеку несведущему могли внушить мысль о простодушии Амомфарета, хотя это было не так. На первый взгляд бесхитростная физиономия с немного кривым носом и глазами навыкате, с небрежно ухоженной бородой скрывала твёрдый характер. Амомфарет был не только чудовищно силён, но и обладал несгибаемым мужеством, о чём говорили многочисленные шрамы на лице и теле.
Амомфарет глубоко уважал Булиса за воинское умение, какое тот проявлял в сражениях, и за его решимость умереть за Спарту от рук персов. Отношение не изменилось и после того, как в поведении последнего появились тяга к роскоши и ничем не прикрытое зазнайство.
«Благо, принесённое Булисом Лакедемону, слишком велико, чтобы спартанцы не могли закрыть глаза на некоторые его чудачества», — так говорил Амомфарет, оправдывая Булиса.
Многие лакедемоняне соглашались. Были и такие, кто не соглашался, но помалкивал, преклоняясь перед силой и доблестью Амомфарета. Он был лохагом, поэтому немало сограждан в прошлых войнах и походах находились у него под началом. Привычка повиноваться в военном строю сказывалась на лакедемонянах и в мирное время. С Амомфаретом старались не спорить, ему старались не возражать, даже не принимая в душе его точку зрения.