Переправившись на фракийский берег, Ксеркс с возвышенности стал наблюдать за движением своего войска через Геллеспонт.
В царской свите находились и пленённые эллинские лазутчики. Перед тем как отпустить пленников, Ксеркс пожелал показать им свой флот и мосты, по которым двигались войска и обозы. Казалось, что вся Азия собралась в поход на Элладу.
Лазутчик-афинянин, потрясённый этим зрелищем, воскликнул:
— О, Зевс! Почему ты в облике перса, приняв имя Ксеркса, желаешь опустошить Элладу и ведёшь с собой полчища всего мира? Ведь это тебе и одному по силам!
Персидские вельможи тут же передали слова афинянина Ксерксу, который не смог скрыть радости от услышанного.
— Посадите этих эллинов на корабль и доставьте, куда они пожелают, — повелел царь. — Я хочу, чтобы в Афинах и Спарте поскорее узнали, какой могучий враг надвигается на них!
Переход персидского войска через Геллеспонт продолжался семь дней и семь ночей без перерыва.
ДЕЛЬФИЙСКИЙ ОРАКУЛ
Спартанский лазутчик, а это был Агафон, прибыл в Лакедемон, когда там только-только начался праздник в честь Артемиды-Лимнатиды.
Эфоры, пославшие Агафона в эту опаснейшую поездку, уже не чаяли увидеть его живым. Прошло больше двух месяцев с той поры, как он с двумя другими лазутчиками отплыл в Азию на коринфском корабле. И вот Агафон вернулся!
В герусии по этому поводу было объявлено тайное заседание. Нарушая все традиции, старейшины и эфоры ушли с праздника, чтобы послушать рассказ Агафона об увиденном. Любопытство их было подогрето такой фразой:
«Я ничего не утаю от вас, только вы, уважаемые, не считайте, что я лгу или тронулся рассудком».
Пришёл в герусию и царь Леонид, заняв своё место на троне Агиадов. Стоявший рядом трон Эврипонтидов пустовал. Царь Леотихид на днях уехал в Коринф, чтобы принять участие в съезде представителей городов, образовавших Эллинский союз.
По обычаю, перед тем как отвечать на вопросы эфоров, Агафон должен был поклясться на внутренностях жертвенного животного, что будет рассказывать только о том, что видел своими глазами. Однако эфоры пренебрегли этой процедурой, зная по опыту о правдивости Агафона.
Лазутчик вышел на середину небольшого квадратного зала с круглым отверстием в потолке для выхода благовонного дыма. Свет, струившийся из небольших окон, падал прямо на Агафона, который был похож на бродягу в своём запылённом выцветшем плаще и стоптанных сандалиях. Его лицо было опалено, чёрные вьющиеся волосы топорщились.
— Боги свидетели, у меня была возможность убедиться в могуществе и благородстве персидского царя, — так начал Агафон свой долгий рассказ об увиденном.
Сначала старейшины и эфоры внимали Агафону в глубоком молчанки, словно оцепенев от услышанного. Когда он начал перечислять разноплеменные войска Ксеркса, описывая в подробностях одеяние и вооружение каждого отдельного отряда, старейшины стали переглядываться между собой, всё больше мрачнея. Тревога была написана и на хмурых лицах эфоров. Шло время, истекая капля за каплей в клепсидре, стоявшей в углу на подставке. Агафон монотонно и неторопливо, с присущей ему дотошностью, продолжал перечислять азиатские племена, собравшиеся под знамёнами персидского царя. Иногда, кроме численности того или иного отряда, в памяти Агафона всплывало имя какого-нибудь военачальника, с которым ему удалось перекинуться несколькими фразами, либо название местности, откуда пришли азиаты, поразившие его своим внешним видом. Иногда Агафон делал паузу, чтобы припомнить какую-нибудь подробность или важную деталь. При этом он морщил лоб и прижимал кулак к подбородку, глядя себе под ноги прищуренным взглядом. В такие минуты никто не ронял ни слова, ни звука, как будто эфоры и старейшины все разом лишились дара речи. И только когда Агафон упомянул о том, что во время перехода от Сард к Геллеспонту персидское войско, остановившись на ночлег, досуха выпило реку Скамандр, у кого-то из старейшин вырвался невольный возглас изумления.
А кто-то из эфоров воскликнул:
— Такого не может быть!
— Я видел это собственными глазами, — произнёс Агафон, бросив холодный взгляд в сторону эфоров. — Могу поклясться чем угодно!