Тефис подробно описал Симониду, где именно погребено тело Леонида, с какой стороны от дороги и по каким приметам можно отыскать могилу, заложенную грудой белых камней.
— Рядом я похоронил и Мегистия, — добавил он. — Его могилу можно узнать по холмику из жёлтого ракушечника. Всех прочих спартанцев местные локры по приказу Ксеркса погребли в одной общей яме.
Над этой могилой они сложили небольшой курган из обломков известняка. Феспийцев тоже захоронили местные жители рядом с селением Альпены, у самого восточного выхода.
Разморённый сытным обедом, Тефис ушёл спать. Завтра ему предстояло двинуться в путь. Симонид, взволнованный всем услышанным, до глубокой ночи не сомкнул глаз. Он бродил со светильником в руке по притихшему дому, ведя мысленный диалог с самим собой.
«И всё-таки предсказание Мегистия, некогда данное Леониду, сбылось, — размышлял Симонид. — Леонид, вне всякого сомнения, превзошёл воинской славой своего старшего брата Клеомена и всех бывших до него спартанских царей, вместе взятых. Он не разбил войско Ксеркса, но и не позволил варварам прорваться в Срединную Элладу в то время, когда эллины справляли Олимпийские игры. Это вполне можно назвать победой».
За свою жизнь Симонид несколько раз проезжал по дороге через Фермопилы, направляясь из Афин в Фессалию и обратно. Теперь он мысленным взором окидывал те места: морской залив, узкую береговую полосу и нависшие над ней высокие Каллидромские скалы... Фермопилы отныне станут синонимом доблести.
Симонид пытался представить могильные холмики защитников Фермопил, но у него перед глазами неизменно возникали лица Леонида, Мегистия, Сперхия, Агафона и прочих спартанцев. Они запомнились ему в тот знойный августовский день, когда спартанский отряд после ночёвки в Коринфе выступил в дальнейший путь к Фермопилам. Лица этих мужественных людей чередой проходили в цепкой памяти Симонида, когда он выводил на восковой табличке короткую эпитафию:
Утром, разбудив Тефиса, Симонид первым делом прочитал ему своё творение.
— Что скажешь, друг мой? Тебе нравится?
— По-моему, лучшей эпитафии нельзя придумать, — промолвил восхищенный Тефис.
— Тогда возьми эту табличку с собой и покажи эфорам в Спарте. Но сначала пусть эпитафию увидит Горго и все друзья Леонида, а также его брат Клеомброт. Их мнение очень важно для меня.
— Я уверен, эта надгробная надпись придётся по душе всем лакедемонянам, — заверил поэта Тефис. — После победы над варварами спартанцы непременно выбьют эпитафию на надгробии павших воинов Леонида.
— Ты полагаешь, что полчища Ксеркса непременно будут разбиты? — с надеждой в голосе спросил Симонид. — На чём основана твоя уверенность, друг мой?
— Ещё перед началом Олимпийских игр спартанцы посылали феоров в Дельфы, вопрошая у Аполлона Пифийского об исходе войны с варварами, — ответил Тефис. — И пифия дала оракул, согласно которому Лакедемон выстоит в борьбе с персами, если один из спартанских царей добровольно примет смерть на поле сражения. Леонид знал об этом оракуле.
«Так вот почему эфоры дали Леониду так мало людей, — с горестным прозрением подумал Симонид. — По сути дела он обрёк себя на гибель ради спасения Спарты!»
Тревога, изводившая поэта в последние дни, после услышанного вдруг отступила. Ей на смену в душе Симонида поселилась уверенность, что нашествие варваров в конце концов будет отражено; ведь он, как и все его современники, безоговорочно верил во всевидение бессмертных богов.
В начале осени произошло морское сражение у острова Саламин, завершившееся победой эллинского флота. В этом сражении особенно отличились афинские и эгинские корабли.
Утратив господство на море, Ксеркс уже не верил в скорую победу над Элладой. Оставив в Греции Мардония с лучшими отрядами продолжать войну, он с остальным войском вернулся в Азию, где к тому времени уже полыхали вовсю восстания среди горных индийских племён. Неудачи Ксеркса в Европе придали смелости индам и арахотам, которые перестали платить налоги в казну персидского царя. Также осмелели азиатские скифы, возобновившие набеги на северо-восточные рубежи Ахеменидской державы.