Благодарный Ксеркс не только сделал Артавазда начальником своей мидийской стражи, но также взял в жёны его сестру Гиламу. Через сестру Артавазд имел возможность влиять на царя. Да и сам Артавазд имел немалый вес, поскольку водил дружбу с Мардонием и Масистием.
Вот почему Артабан почти не удивился, когда Артавазд предложил ему следующую сделку: он убеждает Ксеркса двинуться походом на Афины, а царь не узнает, что Ламасум побывала в объятиях Артабана.
— Ступай к царю, Артабан, и скажи ему, что к тебе только что явилась тень Дария, — сказал Артавазд тоном, не допускающим возражений. — Скажешь царю всё, что сочтёшь нужным сказать. Главное, чтобы он объявил войну Афинам. Ты понял меня, Артабан?
Артабан закивал головой.
— Если ты меня обманешь, то призрак Дария непременно явится ещё до наступления утра и выколет тебе глаза, — угрожающе добавил Артавазд. — Даже царь не сможет защитить тебя от моей мести. А теперь иди, Реомифр, проводи его к царю.
Ксеркс, которого посреди ночи подняли с постели, выслушал сбивчивый рассказ дяди о явлении ему тени Дария.
— Видно, и впрямь во всём этом замешана воля божества, повелитель, — уныло заключил Артабан, переминаясь с ноги на ногу. — Поскольку по божественному внушению афиняне обречены на поражение, то я теперь меняю своё мнение и тоже настаиваю на войне. Действуй, царь, раз божество этого хочет.
Ксеркс выслушал Артабана с бесстрастным лицом. Только тяжёлый вздох, вырвавшийся из его груди, показал, что он, скрепя сердце, готов подчиниться божеству. Прежде чем отпустить Артабана, Ксеркс почти с детским любопытством стал выспрашивать у него все мельчайшие подробности беседы с тенью его отца. Ксерксу хотелось знать, действительно ли в мир живых является тень Дария или в образе его покойного отца во дворец проникает сам великий Ахурамазда.
Артабан ничего вразумительного по этому поводу сказать не смог. Его подавленность и неразговорчивость Ксеркс объяснил только что пережитым потрясением.
— Ладно, дядя, ступай, — сказал он. — Поговорим об этом с утра.
БЕЛ-ШИМАННИ
Новый год по персидскому календарю совпадал по времени с началом года по календарю вавилонскому.
На новогоднее празднество Ксеркс неизменно отправлялся в Вавилон, поскольку, по обычаю жителей, присутствие царя на этих торжествах было необходимо. Царь олицетворял для вавилонян бога луны Сина, который в течение десятидневных торжеств сначала умирал, а потом воскресал и соединялся на священном ложе со своей супругой богиней Нингаль. В её роли выступала жена царя.
В Новый год все вавилонские боги покидали свои храмы, их каменные, медные и золотые изваяния ставили на повозки и везли за город, чтобы через три дня вернуть обратно. Возвращение богов выливалось в торжественную процессию, которая двигалась через главные городские ворота под пение гимнов и ликование толпы. Это действо из года в год означало одно и то же: торжество добрых божеств с Мардуком во главе над силами зла, тьмы и хаоса. Зло и Неправда, по верованиям вавилонян, царят в мире всего три дня, покуда бог Син пребывает в царстве мёртвых. С воскрешением Сина и с воскрешением Мардука происходит битва сил добра с силам зла. Битва неизменно завершается победой добрых богов. Тьма отступает, и в ночных небесах тонким серпом нарождается молодая луна, возвещая о рождении нового года.
Новогодние обряды вавилонян должны были обеспечить в наступающем году плодородие стране и военные победы царю.
К Новому году дворец Ксеркса в Вавилоне был окончательно доделан.
После всех праздничных торжеств в тронном зале нового дворца Ксеркс объявил персидской знати о своём намерении начать войну с Афинами. При этом он сослался на божественные знамения, исходя из которых ему суждено покорить не только Афины, но и всю Грецию. Во все сатрапии были разосланы гонцы с приказом готовить войска к дальнему походу на Запад. Приморским городам Финикии, Египта, Кипра, Ионии и Киликии было велено строить боевые корабли.
Ламасум, прибывшей в новый дворец Ксеркса вместе с прочими наложницами, очень понравилось на новом месте. Прежде всего потому, что ненавистный ей евнух Реомифр остался в Сузах. В вавилонском дворце смотрителем царского гарема был поставлен евнух Синэриш, местный уроженец. Его в числе прочих слуг подыскал для царя дворецкий Бел-Шиманни. Потому-то в новом дворце Ксеркса арамейская речь звучала чаще персидской, что тоже было по душе Ламасум.