— Как я тебе завидую! — сказала Иненни.
Взгляд её говорил, что она не лжёт.
— Нашла чему завидовать, — проворчала Ламасум растерянно. — Я вся дрожу от страха.
— Глупая! — Иненни вскочила со скамьи, её миловидное лицо озарилось пламенной решимостью. — Надо переступить через страх, через жалость, через нерешительность, чтобы насладиться смертью деспота, поработившего нашу страну. Надо разбудить в себе смелость, чтобы быть достойной своего отца и братьев, которые, рискуя жизнью, на протяжении нескольких лет вовлекали в заговор всё новых людей. Они затеяли великое дело, сестра! Не только весь народ Вавилонии возликует, даже прах древних царей возрадуется, если мы победим. Вот! — Иненни сняла с безымянного пальца левой руки золотой перстень с изумрудом. — Под камнем находится капля сильнейшего яда. Изумруд легко вынимается и вставляется обратно.
— Ну! Бери же. — Иненни, видя колебания Ламасум, с угрозой добавила: — Если не возьмёшь, ты мне больше не сестра!
И Ламасум взяла перстень.
С этого дня начались душевные мучения. Перстень с изумрудом жёг руку. Ламасум казалось, что этот перстень всем бросается в глаза, что если Ксеркс увидит его, то непременно заинтересуется, откуда он взялся. О приходе во дворец Иненни Ламасум должна была молчать. С другой стороны, подарки она получала только от царя, чтобы не угодить в неловкую ситуацию, Ламасум сняла перстень с руки, спрятав его под платьем. Она прикрепила злосчастный подарок сестры тонкой бечёвкой под коленом правой ноги.
Ламасум понимала, что коль она взяла перстень, значит, должна придумывать способ, чтобы приготовить для Ксеркса смертельное зелье. Поскольку в Ламасум не было и в помине того высокого порыва, той жертвенности, какой была объята её сестра, поэтому все душевные силы уходили на борьбу с самой собой. Подвести отца и братьев, а также прочих заговорщиков Ламасум не хотела. В то же время она не находила в себе сил стать убийцей Ксеркса, от которого всё-таки видела больше добра, чем зла.
Так проходили дни, мучительные и тревожные.
Неизвестно, в какой тупик завели бы Ламасум душевные страдания, если бы не случай.
Как-то раз Ксеркс завтракал в дворцовом парке под сенью деревьев в окружении прислуживающих евнухов и рабынь. Вместе с царём за столом находилась Ламасум. После ночи, проведённой с любимой наложницей, он пребывал в приподнятом настроении. Ламасум же, наоборот, выглядела подавленной. Во-первых, она не выспалась. Во-вторых, она так и не смогла подсыпать яд в питье Ксерксу, хотя у неё была такая возможность. Более того, Ламасум стало ясно, что ей не по силам такой поступок.
В разгар утренней трапезы перед царём предстал дворецкий Бел-Шиманни.
Ксеркс пожелал, чтобы Бел-Шиманни сделал устный отчёт о денежных затратах на строительство и отделку дворца. Дворецкий накануне уже предоставил письменный отчёт о потраченной денежной сумме главному царскому казначею. Казначей, ознакомившись с отчётом, обвинял Бел-Шиманни в излишней растрате царских денег. Поэтому Ксеркс, благоволивший к Бел-Шиманни, пожелал за завтраком самолично выслушать объяснения дворецкого.
Ламасум и прежде видела Бел-Шиманни, но только издали. Дворецкий сразу ей чем-то приглянулся. Теперь появилась возможность разглядеть Бел-Шиманни как следует.
Это был мужчина лет сорока пяти, среднего роста, мускулистого телосложения, державшийся со спокойным достоинством. Его слегка вытянутое горбоносое лицо с тёмно-карими глазами и завитой чёрной бородой показалось Ламасум идеалом мужской красоты.
Вот почему она беззастенчиво пожирала дворецкого глазами на протяжении всей его беседы с царём, и даже кокетливо улыбнулась Бел-Шиманни, когда тот удостоился милости разделить с Ксерксом трапезу.
Мужчины вели разговор то о ремонте старого дворца Навуходоносора, то о дамбах, разрушенных последним разливом Евфрата, то о царских землях близ Вавилона, отданных в аренду богатым земледельцам. Одним из этих арендаторов, оказывается, был и Бел-Шиманни.
После завтрака Ксеркс пожелал ещё раз уединиться с Ламасум в опочивальне.
Когда Ламасум оказалась с царём наедине, случилось то, чего она никак не ожидала и что потрясло её до глубины души. Ксеркс стал оскорблять её грязными словами, называя потаскухой, блудливой ослицей и прочими унизительными прозвищами. При этом царь таскал Ламасум за волосы, бил её по щекам, порвал на ней платье. До такой степени Ксеркса взбесила одна-единственная улыбка, подаренная наложницей дворецкому. В довершение всего Ксеркс велел запереть рыдающую Ламасум в тёмном холодном подвале, где обычно держали провинившихся рабов.