В подвале Ламасум просидела до позднего вечера. Пребывая в заточении, она вдруг обрела решимость отомстить за своё унижение. Все добрые чувства, какие питала к царю Ламасум, после побоев сменились лютой ненавистью и жаждой мести. Даже забота Ксеркса о любимой наложнице, приславшего к ней врача и массажиста, не охладили в сердце Ламасум ненависти.
Прошло не меньше десяти дней, прежде чем Ламасум оправилась от побоев. За это время Ксеркс несколько раз навещал её, всякий раз ожидая униженного раболепства, слезливой покорности и мольб о прощении. Поскольку Ламасум читала по глазам Ксеркса все его желания, поэтому она искусно изображала глубокое раскаяние, валяясь в ногах у царя и целуя край его длинного кандия. Ксеркс и не догадывался о том, какую месть готовит ему любимая наложница.
Наконец, наступил тот момент, когда прощённая Ламасум опять оказалась в царской опочивальне. Как обычно, евнухи привели её туда ещё до появления царя, который совершал омовение перед вечерней молитвой. Евнухи застелили постель, зажгли масляные светильники, принесли воду в серебряном сосуде на случай, если царя ночью станет мучить жажда. Ксеркс по ночам не пил вина. Рядом с сосудом с водой была поставлена большая глиняная тарелка с фруктами. Затем евнухи удалились, оставив Ламасум одну.
Не колеблясь ни мгновения, Ламасум бросила смертельное зелье на дно чаши, из которой обычно пил Ксеркс. Потом Ламасум улеглась на ложе, стараясь унять учащённое сердцебиение. Она не знала, что станет делать, если вдруг Ксеркс посреди ночи умрёт. Скорее всего подозрение в отравлении Ксеркса падёт именно на неё и жизнь её на другой же день прервётся в жутких мучениях. Однако Ламасум это мало волновало, так ей хотелось увидеть у своих ног издыхающего царя.
«Ксеркс будет корчиться в предсмертных конвульсиях, а я буду стоять рядом и хохотать, — мстительно думала Ламасум. — Ради такого зрелища можно и умереть».
Впрочем, она не собиралась даться в руки палачу и приготовила длинный прочный пояс, на котором решила повеситься сразу же после смерти Ксеркса.
Дабы царь не заподозрил, Ламасум принялась распалять его ласками, едва он появился в опочивальне. Ксеркс подумал, что Ламасум таким путём старается завоевать ещё большую милость. Это польстило его мужскому самолюбию. Его всегда восхищала изобретательность Ламасум на ложе, но этой ночью она была особенно на высоте.
Неожиданно в полумрак, наполненный сладострастными вздохами и стонами, ворвался извиняющийся голос евнуха Нифата, который из-за дверной занавески просил у царя позволения войти в спальню. Постельничему было нужно сказать нечто очень важное.
Ксеркс нехотя отстранил от себя Ламасум и позволил евнуху войти.
Нифат вступил в опочивальню и отвесил низкий поклон. Затем мелкими шажками приблизился к царю, сидевшему на краю ложа, и что-то прошептал ему на ухо.
Ламасум, как ни напрягала слух, так ничего и не расслышала.
Ксеркс, выслушав Нифата, изумлённо воззрился на него и сердито проронил: «Не может быть!»
Нифат снова припал к уху царя.
Ксеркс мрачно нахмурил брови.
Постельничий отступил на шаг и замер в полупоклоне, ожидая, что скажет царь.
В сердце Ламасум нарастала какая-то безотчётная тревога.
— Принеси-ка воды, Нифат, — велел Ксеркс, погруженный в задумчивость.
Ламасум невольно вздрогнула.
Евнух отошёл к низкому столику, налил воды из сосуда в ту самую чашу, куда Ламасум положила яд, и вновь приблизился к царю с чашей в руке.
Ксеркс потянулся к чаше, но вдруг настороженно спросил:
— Почему у тебя дрожат руки, Нифат?
Евнух смущённо улыбнулся:
— Это от старости, царь. Мне ведь уже восемьдесят лет.
— От старости, говоришь... — Ксеркс пристально глянул в жёлтое и морщинистое лицо постельничего. — Выпей-ка эту воду сам. Ты давно заслужил честь пить из царской чаши.
— Благодарю, царь, — сказал Нифат без всякого смущения или испуга в голосе и без колебаний осушил чашу.
Ксеркс взирал на евнуха с любопытством и ожиданием: по своему характеру он был очень подозрительный человек.
Ламасум замерла, закусив губу и вцепившись пальцами в подушку.
— Теперь налей воды мне, Нифат, — успокоившись, промолвил Ксеркс.
Евнух направился обратно к столу, но, сделав всего два шага, вдруг зашатался и рухнул как подкошенный. Пустая чаша со звоном укатилась в угол.