Толпы любопытных собрались на улицах Спарты, когда Булис с друзьями верхом на конях отправились к дому невесты, чтобы «выкупать» суженую, как того требовал обычай. Кони были приобретены Булисом именно для этого случая, причём лошадиные гривы были заплетены во множество косичек, как это было принято у персов. Роскошные попоны с длинной бахромой, уздечка с серебряными бляшками тоже напоминали азиатский стиль.
Спутники жениха были одеты в эллинские одежды. Однако каждый имел при себе что-то изготовленное персидскими мастерами. У одного в руке была двухвостая плеть, на другом был кожаный пояс, третий красовался в войлочной тиаре, на четвёртом были башмаки с загнутыми носками... Булис же не только облачился в персидский длинный плащ, но и завил волосы и бороду на персидский манер. Вдобавок он натёрся персидскими благовонными мазями, о которых втайне мечтала каждая спартанка.
Переезд невесты из отцовского дома в дом жениха более походил на шествие ряженых во время Дионисийских празднеств. Колесницу, на которой ехали жених и невеста, сопровождала толпа гостей, приглашённых на свадьбу. В этой толпе было так много женщин и мужчин, одетых на азиатский манер, что со стороны могло показаться, что это персидская свадьба.
О том же говорили одежды жениха и невесты. Особенно невесты, которая не постеснялась надеть длинное персидское платье из тонкой шерсти, не имевшее рукавов и почти обнажавшее грудь. На голове была лёгкая накидка, украшенная восточными узорами. Другая накидка, прикреплённая к плечам серебряными застёжками, ниспадала на спину. Руки невесты выше локтя были унизаны золотыми браслетами, на шее в три ряда лежали ожерелья из жемчуга и лазурита, а чело украшала золотая диадема, на которой вспыхивали в лучах солнца тёмно-красные рубины.
Те из гостей, которые не пожелали облачаться в персидские одежды, нарядились кто во что горазд, ибо такова была воля жениха. К примеру, Дафна появилась в очень коротком хитоне с обнажённой правой грудью и лёгких кожаных сапожках, какие носят наездники. Голова её была покрыта лёгким шлемом с нащёчникамни маленьким султаном, напоминавшим петушиный гребень.
Позируя Ксанфу в облике женщины-воительницы, Дафна до такой степени свыклась со своим картинным образом, что и на свадебное торжество явилась в наряде амазонки. Леарх не пожелал отставать от сестры и пришёл, облачённый в панцирь и поножи, как бог войны.
Сперхий и Клеомброт нарядились бродячими певцами-аэдами, прихватив с собой небольшие арфы. Мегистий оделся скифом, а его сын Ликомед придал себе облик фракийца, облачившись в плащ из шкуры длинношёрстной козы и нацепив на голову шапку из меха лисицы со свисающим на спину рыжим хвостом.
В доме жениха невеста разожгла огонь в очаге факелом, который несла за свадебной колесницей её мать. После принесения всех необходимых в таких случаях жертв Гестии и Гере началось свадебное пиршество.
Среди гостей находился и старейшина Евриклид с двоюродным братом Феретиадом. Их посадили на почётные места за одним столом с отцом невесты и братом жениха. За этот же стол посадили и бывшего эфора Евксинефта.
Булис, насмотревшийся в Дамаске на пиршества Гидарна, пожелал хотя бы отчасти воспроизвести увиденное там у себя дома. Нанятые повара были родом из Ионии, поэтому знали не понаслышке, каким образом приготовить то или иное восточное кушанье. Для изысканных яств Булисом были закуплены восточные приправы, для чего ему пришлось посылать слугу на остров Эгину, куда часто заходили корабли из Азии и Египта.
Просторное помещение с высоким потолком, на котором виднелись идущие крест-накрест тяжёлые балки дубовых перекрытий, вскоре наполнилось весёлым гамом подвыпивших людей, благо на свадьбе в Лакедемоне разрешалось пить вино как мужчинам, так и женщинам.
Поскольку Симонид уехал из Спарты, Булис нанял одного из лаконских песнетворцев, чтобы тот забавлял гостей короткими заздравными песенками — сколиями, прославляющими жениха и невесту. Песнетворца звали Кеас. По своей природе это был человек сластолюбивый сверх всякой меры, поэтому все его песенки имели крайне непристойный характер. Тексты песен Кеаса хоть и были сложены трёхступенчатым ямбом с соблюдением необходимого музыкального звукоряда, пестрели таким обилием откровенно вульгарных слов и понятий, что резали слух и заставляли женщин, особенно молодых, стыдливо опускать глаза при громких раскатах пьяного мужского хохота.