— Что с женой? — выдохнул я.
— У Лидии Николаевны начались преждевременные роды. Состояние тяжелое. Мы делаем все возможное, но, сами понимаете…
Я не помню, как бросил трубку. Не помню, как выбежал из кабинета, ничего не сказав ошеломленному помощнику. Я помню только оглушительный стук собственного сердца и одну-единственную, отчаянную мысль, бившуюся в мозгу: «Только бы им помогли! Только бы они были живы!»
Глава 4
Ясный, морозный день. Сегодня — первый день весны, но зима пока и не думает сдаваться. Из окон родильного отделения Кремлевской больницы на улице Грановского открывался вид на заснеженный Александровский сад и строгие, зубчатые стены нашей древней крепости. У московских властей в лице Мельникова наконец-то дошли руки до кремля: стены постепенно реставрировались, приобретая привычный мне карминно-красный цвет, на башнях двуглавых орлов меняли на звезды. Но мне было не до красот. Я стоял в гулком коридоре, вдыхая стерильный, больничный запах, и ждал.
Наконец, дверь палаты отворилась, и вышла Лида. Бледная, осунувшаяся, но с таким счастливым, таким светлым выражением лица, какого я у нее еще никогда не видел. За ней медсестра в накрахмаленном чепце несла маленький, туго спеленутый сверток белого байкового одеяла.
— Девчонка, — прошептала Лида, когда я осторожно, боясь дышать, заглянул внутрь. — Похожа на тебя.
Из свертка на меня смотрело крошечное, сморщенное, красноватое личико и пара серьезных, темных глаз. Дочка. Моя дочь. Семимесячная, появившаяся на свет раньше срока, но, как сказал профессор Плетнёв, «удивительно крепкая и жизнеспособная». В этот момент все мои грандиозные планы, все интриги, вся борьба за власть и будущее страны потеряли всякий смысл. Был только этот маленький, живой комочек, который сопел во сне, и огромная, всепоглощающая волна нежности и ответственности, накрывшая меня с головой.
Девочку решили назвать Галей. Первые недели дома превратились в один сплошной, сумбурный день, наполненный новыми, непривычными заботами. Пеленки, распашонки, марлевые подгузники, которые нужно было стирать и кипятить. Детская кроватка, которую мне доставили прямо из спецраспределителя. Бессонные ночи, когда Галочка плакала, и мы с Лидой, растерянные и невыспавшиеся, по очереди качали ее на руках.
Я старался как можно больше времени проводить дома, забросив почти все дела. Впервые за долгое время мы с Лидой были по-настоящему вместе, объединенные этой общей, радостной и немного пугающей заботой. Она полностью погрузилась в материнство, и на ее лице снова появилось то спокойное, умиротворенное выражение, которое я так любил. Казалось, все тревоги и обиды прошлого ушли безвозвратно. Я был счастлив. Абсолютно, безоговорочно счастлив.
Эта хрупкая идиллия рухнула в одночасье. Однажды утром я заметил, что глазки у дочки воспалились, припухли, а из уголков сочится гной. Лида, бледная от страха, пыталась промывать их слабым раствором марганцовки, но становилось только хуже. Вызванный по «вертушке» профессор Плетнёв, осмотрев ребенка, нахмурился.
— Бленнорея, — произнес он это страшное, незнакомое слово. — Гнойный конъюнктивит. Очень неприятная вещь у новорожденных. Будем лечить ляписом.
— Промойте фурацилином, — машинально, на автомате, брякнул я, вспомнив, как это делалось в прошлой жизни.
Плетнёв удивленно поднял на меня брови.
— Чем-чем, простите? Фура… цилином? Никогда не слышал о таком препарате, голубчик. Что это?
И тут я замолчал, чувствуя, как ледяной пот выступил на лбу. Фурацилин. Ну конечно — его же еще не изобрели. Этого простого, но эффективного при глазных инфекциях антисептика не существует… Как и многого, многого другого.
Плетнёв ушел, а я остался один на один с внезапным, чудовищным осознанием ужасающей хрупкости в этом мире детской жизни. В моей памяти, в моем мире, большинство детских болезней были досадной неприятностью — прививка, таблетка, несколько дней дома. А здесь… Здесь все было иначе. Я вдруг с ужасающей ясностью вспомнил то, о чем старался не думать. Вспомнил жуткие главы из учебников по истории медицины. Дифтерия, с ее серыми пленками в горле, от которой дети задыхались в страшных мучениях. Скарлатина, корь, полиомиелит, (одна из его жертв — ни много ни мало, президент США), превращавший здоровых малышей в беспомощных калек. Коклюш. Туберкулезный менингит, который был стопроцентным смертным приговором. Целый легион невидимых убийц, поджидавший каждого ребенка, и против которого у медицины этого времени практически не было оружия.
Моя маленькая, беззащитная дочка, лежавшая сейчас в своей кроватке, была мишенью для них всех.