— Это не казус, — сказал я жестко. — Это самое мощное антибактериальное оружие на планете. И мы должны получить его. Я включаю вас в состав правительственной делегации, которая через несколько недель отправляется в Европу и США. Официальная цель вашего визита — изучение опыта организации санитарной службы. Неофициальная и главная: вы летите в Лондон. Вы встречаетесь с профессором Флемингом. Вы должны оценить перспективность его работы и, если это возможно, добыть образец его культуры.
Ермольева смотрела на меня, и в ее глазах медленно разгорался азартный, понимающий огонь. Она была не просто ученым. Она была бойцом, и она мгновенно оценила масштаб и дерзость поставленной задачи.
— А если он не даст? — спросила она прямо. — Это ведь его открытие.
— Даст, — сказал я с абсолютной уверенностью. — Он ученый, а не коммерсант. Для него это забытый эксперимент. А вы, Зинаида Виссарионовна, должны убедить его, что в ваших руках этот «лабораторный казус» превратится в лекарство, которое спасет человечество. Вы это умеете.
Она резко кивнула, ее лицо стало собранным и решительным.
— Я поняла вас, Леонид Ильич. Будет сделано. Но… виза? Выезд за границу… это же…
— Это я беру на себя, — я снял трубку «вертушки». — Соедините меня с Микояном. Анастас Иванович, здравствуй. Мне нужно срочно, в обход всех очередей, оформить выездную визу для одного очень ценного профессора…
Поездка в Америку, из авантюрной идеи превратившаяся в единственно возможный выход, требовала тщательной подготовки. Но теперь, помимо самолетов, в ее повестку добавился новый, не менее важный пункт — медицина. План усложнился, но и стал более весомым. Теперь я летел за океан не только за оружием, но и за лекарствами.
Но прежде чем улететь, нужно было решить еще одну, «домашнюю» проблему. Я не мог оставить Лиду одну. Не сейчас. Она только-только начала приходить в себя после тяжелых родов, дочка требовала круглосуточного внимания, а тут еще эта работа в НИИ Радиолокации, которую я сам же на нее и взвалил.
Вечером, когда мы ужинали, я осторожно завел разговор.
— Лида, мне нужно уехать. Надолго. Месяца на полтора-два. В командировку. В Америку.
Она подняла на меня уставшие глаза, и в них плеснулся знакомый страх.
— Так надолго? Леня, а как же мы? Как я одна? Галочка совсем крошечная, я ничего не успеваю, с ума схожу от усталости. А если она снова заболеет? Родственники далеко, помочь некому… Пожалуйста, не уезжай.
Ее голос дрожал. Оставить ее в таком состоянии было невозможно.
— Я все решу, — сказал я твердо. — Ты не будешь одна.
В тот же вечер я отправился на Центральный телеграф на Тверской. Обычной почте я не доверял — письмо могло идти неделями. Нужно было действовать быстро и надежно. Подойдя к окошку, я взял бланк для телеграфного денежного перевода. В графе «Адрес получателя» рука вывела уже новый, непривычный адрес: Курская область, город Курск. Семья переехала туда еще год назад.
«Мама. Срочно нужна твоя помощь. Жду. Леонид».
В окошко оператору я протянул бланк и несколько крупных денежных купюр — сумму, значительно превышавшую месячную зарплату квалифицированного рабочего.
— Перевод срочный, — сказал я, — и с оплаченным ответом.
Девушка-оператор, взглянув на сумму и подпись, подняла на меня удивленные глаза, но ничего не сказала, лишь принялась быстро щелкать клавишами телеграфного аппарата. Я знал, что мать, получив такие деньги и такую телеграмму, бросит все — хозяйство, огород, — и сядет в первый же поезд, идущий в Москву. Это был самый надежный способ решить проблему.
Но мать — это одно. Нужен был еще человек, который бы взял на себя всю тяжесть быта, дал бы Лиде возможность хоть немного отдыхать и заниматься работой. Нужна была помощница по хозяйству. Домработница и няня.
Решение пришло неожиданно, через несколько дней. Я, как обычно, обедал в столовой ЦК. Место было шумное, суетливое, но кормили тут дешево и хорошо. Я сидел, рассеянно ковыряя в тарелке, когда ко мне подошла молоденькая девушка-официантка, чтобы убрать посуду. Я и раньше мельком замечал ее — невысокая, круглолицая, с большими, ясными, удивительно добрыми глазами.
— Приятного аппетита, Леонид Ильич, — сказала она тихо, с какой-то особенной, деревенской, мягкой интонацией.
Я поднял на нее глаза. Ей было лет семнадцать, не больше.
— Спасибо.
Она замялась на секунду, а потом, покраснев, спросила:
— А… как ваша доченька? Мы все тут так за вас переживали… Маленькие — они ведь такие хрупкие.