В один из перерывов, в правительственной ложе Большого театра, где для делегатов давали «Лебединое озеро», Каганович подвел меня к невысокому, плотному человеку лет сорока пяти, с открытым, энергичным лицом и удивительно обаятельной, обезоруживающей улыбкой. Это был Киров.
— Сергей Миронович, — сказал Каганович. — Позволь тебе представить: товарищ Брежнев. Тот самый наш молодой специалист по новой технике. В ЦК идет, надо поддержать товарища!
До сих пор мне не приходилось видеть Кирова вживую. Он в основном находился в Ленинграде. Я знал его лишь по фотографиям, но при личном общении он производил совершенно иное, куда более мощное впечатление. Киров не был похож на других вождей. В нем не было ни сталинской тяжелой подозрительности, ни молотовской сухой канцелярской надменности. От него исходила волна живой, почти физически ощутимой энергии, человеческого тепла и уверенности в себе. Он крепко, по-мужски, пожал мне руку, а его светлые, чуть прищуренные глаза смотрели прямо, доброжелательно и с неподдельным интересом.
— А, наслышан, наслышан! — пророкотал он своим знаменитым, бархатным баритоном. — Это вы наших генералов на совещаниях строите? Правильно делаете! Давно пора!
Разговор завязался легко и непринужденно. Я воспользовался моментом, чтобы прощупать почву для своего нового, важного проекта.
— Сергей Миронович, есть одна идея. Мы тут на совещании по танкам пришли к выводу, что нам катастрофически не хватает качественной броневой стали. Да и для судостроения, для новых моторов… Я готовлю докладную записку о создании в Ленинграде, на базе ваших Кировского и Ижорского заводов, мощного, головного Научно-исследовательского института стали и брони. Надо вплотную заняться танковой броней, особенно литьевыми ее видами, а также жаропрочными сталями и сплавами.
Живые глаза Кирова мгновенно загорелись.
— Это блестящая идея! — экспансивно воскликнул он. — Давно пора! Ленинград — лучшее место для института. И кадры у нас есть, и научная база. Готовьте записку, Леонид Ильич. Я поддержу обеими руками. Нам такое дело кровь из носу нужно!
Он говорил, улыбался, шутил, а я смотрел на него и не мог отделаться от ледяной, душащей мысли. Я знал, что этому обаятельному, полному жизни и планов человеку осталось жить меньше года. Знал, что его убьют здесь, в Ленинграде, в коридорах Смольного. Как там была фамилия его убийцы — Иванов? Петров? Не помню… Простая какая-то, не запоминающаяся.
Что делать с этим знанием? Рассказать ему прямо сейчас, здесь, под хрустальными люстрами Большого театра? Он примет меня за сумасшедшего. Доложить Сталину? Но как? На каком основании? 'Мне приснилось что Сергея Мироновича пристрелили? Смешно. Анонимный донос в НКВД? Это будет выглядеть как грязная провокация, попытка ввязаться в игру, правил которой я до конца не понимаю.
Я стоял рядом с ним, улыбался, кивал, а сам чувствовал себя так, будто на моих глазах человек, которого я мог бы спасти, медленно идет к краю пропасти, а я не могу ни крикнуть, ни протянуть ему руку. Любое неосторожное движение — и я полечу в эту пропасть вместе с ним.
Дни съезда текли в строгом, ритуальном порядке. Утром и днем — официальные заседания, наполненные громом аплодисментов и бесконечными славословиями. С отчетными докладами выступили Сталин, Молотов, Каганович. Они рисовали величественную картину превращения лапотной России в могучую индустриальную державу. Говорили о сотнях новых заводов-гигантов, о победе колхозного строя, об окончательном разгроме всех врагов и оппортунистов. Каждая цифра, каждый тезис встречался бурной, заранее срежиссированной овацией. Делегаты вскакивали с мест, скандируя «Слава великому Сталину!», и я, вместе со всеми, тоже поднимался и хлопал, чувствуя себя участником грандиозного, но абсолютно фальшивого спектакля.
Особенно тяжелое впечатление производили выступления «раскаявшихся» вождей вчерашних оппозиций. Один за другим на трибуну поднимались Бухарин, Зиновьев, Каменев, Рыков — люди, чьи имена когда-то гремели наравне с ленинским. И они, глядя в зал пустыми глазами, произносили ритуальные слова унизительного самобичевания. Они каялись в своих «ошибках», «уклонах», клеймили собственное прошлое, вовсю превозносили гениальность и прозорливость Сталина, единственного верного ученика Ленина. Не знаю, какое впечатление производили они на делегатов, а я не верил ни единому слову. Это был политический театр, призванный продемонстрировать полное и безоговорочное подчинение «вождей» всех рангов воле одного человека.