Вскочив, я бросился собираться. Надо было ехать на вокзал, встречать маму.
Суета Курского вокзала, пропитанная запахом угля, махорки и мокрых ватников, нахлынула, стоило мне выйти из казенной «Эмки». Я стоял на перроне, и всматривался в клубы пара, из которых медленно, с лязгом и шипением, выползал почтовый поезд из Курска.
Наконец, я увидел ее. Спускавшуюся по высоким ступенькам вагона — маленькую, в стареньком платке и поношенном платье. Мою мать. Простая русская женщина с усталыми, но такими знакомыми глазами. За последние годы она будто усохла, морщинки у глаз стали глубже, а в волосах прибавилось седины.
— Мама! — я шагнул навстречу, подхватывая ее неуклюжий фанерный чемоданчик.
— Леня, сынок! — она обняла меня, и я почувствовал знакомый с детства запах — чего-то печеного, сухого и родного.
Она с опаской садилась в большую черную машину, боясь испачкать сиденье. Всю дорогу до дома она молчала, с изумлением глядя на широкие, гудящие улицы Москвы, на которых за час увидела больше автомобилей, чем имелось во всем Курске.
Дома, в тепле, отогревшись горячим чаем, она наконец разговорилась. Я сидел за столом, а она, качая на руках свою первую, крошечную внучку, тихим голосом рассказывала новости. Новости были плохие.
— Отец совсем сдал, Леня. Сердце пошаливает, давление. Говорит, это ему на заводе аукнулось, у прокатного стана. Работать уже не может, сидит дома, хмурится целыми днями…
Я молча слушал.
— Яшка-то вымахал, лоб здоровый. Работает в Курске на маслобойном заводе. Вот я тебе оттуда масла привезла, добротного, ароматного… Вера совсем невеста, ее пристраивать надо, замуж выдавать… А я, видишь, тоже сдала сильно…
Она говорила, а я смотрел на ее натруженные, в узелках вен, руки, и во мне поднималась холодная, тихая ярость. Ярость на эту безысходность, на эту обыденную нищету, из которой я вырвался сам, но в которой оставалась вся моя семья.
— Мама, — сказал я тихо, но так, чтобы в голосе не было и тени сомнения. — Собирайтесь. Все. Переезжаете в Москву.
Она замерла, подняв на меня испуганные глаза.
— Да как же это, Леня… Куда ж мы…
— Квартиру я выбью, — отрезал я. — Отца здесь в лучшую кремлевскую больницу положим, на ноги поставят. Яшку в институт пристрою, а Веру — на курсы. Хватит вам мучиться.
Она смотрела на меня, и по ее морщинистым щекам медленно потекли слезы. Слезы облегчения.
— Слышала я, Лёня, что ты тут большим человеком стал. Аж не верится!
Вечером, когда мать, уставшая с дороги, уже легла спать, я говорил с Лидой. Она сидела в кресле, умиротворенная и спокойная, какой я не видел ее уже давно. Появление свекрови и расторопной, тихой Вали сняло с нее неподъемный груз быта.
— Валя — это просто золото, а не девушка, — говорила она, улыбаясь. — А с твоей мамой мне так спокойно. Она все знает, все умеет. Я теперь хоть выдохнуть могу.
Она помолчала, потом подошла ко мне и положила руку на плечо.
— Я знаю, тебе надо ехать. Теперь я спокойна, Леня. Мы справимся. Поезжай, конечно. Твоя работа сейчас важнее.
В ее голосе не было ни капли прежнего страха или упрека — лишь понимание и поддержка.
Позже, перед сном, я зашел в детскую. В своей кроватке, под легким одеяльцем, тихо сопела Галочка. Рядом с кроваткой в кресле дремала мать. В дверях стояла Лида. Я смотрел на них, на трех самых главных женщин в моей жизни, и чувствовал, как спадает с плеч последнее напряжение. Дочка тихо сопела в кроватке, и в квартире стояла та редкая, хрупкая тишина, когда можно было поговорить о чем-то, кроме пеленок и колик.
— Пойдем, попьем чаю! — предложил я. — Заодно расскажешь мне, каковы последние новости о радиолокации? Я с этими истребителями упустил последние новости. Есть какой-то прогресс?
— Да, последнее время было много хороших вестей. Первые опыты сделаны, Леня. Они обнадеживают — помешивая чай, произнесла супруга. — Иностранные специалисты подсказали несколько очень интересных решений. Мы научились «видеть» самолет на расстоянии в несколько десятков километров. Но, судя по всему, мы вновь уперлись в стену. Без новой элементной базы дальнейший прогресс почти невозможен.
— Что ты имеешь в виду? В чем конкретно проблема?
— В радиолампах. Наши приемники слишком «шумные», они ловят больше собственных помех, чем полезного сигнала. Но решение, кажется, есть. Его подсказал доктор Лео Мандель, ты помнишь, тот блестящий физик из Германии, которого ты вытащил.
Я кивнул. Мандель был одним из тех редких гениев, которых мне удалось вовремя вытащить из лап нацистов и перевести в Москву, в наш Институт радиолокации.