— Пачему Амэрика?
— Потому что только у них есть сборочные конвейеры такого уровня и культура массового производства, которая нам нужна.
— Пачему вы выбрали фирму-банкрот? Ви хотитэ тратить народные дэньги на спасение капиталистов?
— Банкрот, товарищ Сталин, — это не слабость, а наша сила. Он будет сговорчив. За возможность выжить он продаст нам все, что нам нужно, все что можно и что нельзя. А мы сэкономим годы и миллионы.
Он подошел ближе, заглядывая мне в глаза.
— Это авантюра, таварищ Брэжнев. Слишком дорого. Слишком рискованно. Где гарантии, что этот банкрот не впарит нам какое-нибудь барахло?
— Товарищ Сталин, я же не один поеду. Возьму профильных специалистов. Посоветуюсь с ними на месте, телеграфирую в Москву, в профильные НИИ, в ЦК….
Я говорил, а он молча слушал, и взгляд его становился все более жестким, все более непроницаемым. Закончив, я замолчал. Все аргументы были выложены.
Он отошел к окну и долго стоял спиной ко мне, глядя на лежавшее напротив здание Арсенала. В кабинете повисла такая тишина, что я слышал, как стучит кровь у меня в висках. Затем он медленно прошелся по кабинету, вернулся к столу, выбил трубку в массивную пепельницу. Время остановилось.
Наконец он поднял на меня свои тяжелые глаза.
— Харашо. Езжайтэ вместе с Микояном. Он — глава делегации. Вы- замэститель. Прэзидиум ЦеКа выделит вам чэтыре миллиона долларов.
Внутри все оборвалось от облегчения. Я победил. Четыре миллиона — очень приличная сумма. Будет на что разгуляться!
Я уже повернулся, чтобы идти, когда его тихий голос догнал меня у самой двери:
— А таварищ Каганович праследит, чтобы ни один народный доллар не был потрачен зря. Он будет контролировать закупки. Можете идти!
Глава 7
Через пару дней я получил выписку из протокола заседания Президиума ЦК. Решение направить в США правительственную делегацию было официально утверждено. Главой делегации ожидаемо назначен опытный Анастас Микоян. Его заместителем по общим и политическим вопросам — Михаил Каганович. Я же получил полномочия по линии закупки научно-технической продукции. На меня возлагалась ответственность за закупки технологий в машиностроении, приборостроении, авиации и металлургии. Формулировка постановления была довольно обтекаемой, но суть ясна: я был мозгом и главной рабочей лошадью всей этой операции, в то время как Микоян выступал политическим знаменем поездки, ну а Каганович… Каганович, стажер хренов, должен был просто быть.
Об окончательном одобрении дела я узнал, что характерно, опять от Микояна.
— Ну что, Леонид, поздравляю! — бодро прокричал он в трубку «вертушки». — Ответственность огромная, так что готовься! Маршрут такой: через три дня выезжаешь ночной «Стрелой» в Ленинград. Там собираем всю рабочую группу делегации, решаем последние вопросы и грузимся на «Смольный». Пароход будет ждать нас со специальным рейсом. Пойдем первым классом, как полагается. Нечего перед капиталистами в драных штанах щеголять.
Перед самым отъездом, выкроив буквально полчаса, я назначил на конспиративной квартире короткую, сверхсекретную встречу с Берзиным, начальником Разведупра штаба РККА — тем, что впоследствии назовут «ГРУ». Он выслушал меня молча, не меняя своего каменного, непроницаемого выражения интеллигентного лица.
— Ян Карлович, — сказал я в конце, — я уезжаю за границу минимум на три месяца. Возможно, командировка затянется. А ситуация в Ленинграде, вокруг Кирова, мне очень не нравится. Там зреет что-то нехорошее.
— Мои люди тоже это чувствуют, — глухо ответил он. — После съезда обострились какие-то странные разговоры вокруг ленинградской парторганизации, особенно у… смежников.
— Я прошу вас, — я посмотрел ему прямо в глаза, — пока меня не будет, возьмите его под свой, личный, негласный контроль. Втайне от «соседей». Пусть ваши лучшие ребята из ленинградской резидентуры присмотрят за ним. Просто присмотрят. И если что — вмешаются.
Он долго молчал, а потом коротко, по-военному, кивнул.
— Будет сделано, Леонид Ильич.
Этого было достаточно. Я знал, что Берзин свое слово сдержит.
Вечер перед отъездом получился тихим и как будто тягучим, как застывший мед. В квартире пахло нафталином из распахнутых платяных шкафов и мамиными пирогами. Суета сборов, казалось, находилась где-то в другом измерении. Мать, поджав губы, уложила в мой жесткий фибровый чемодан теплые шерстяные носки — аргументы о том, что весной в Америке, даже самыми северными из своих штатах находящейся на широте Каменского, очень жарко, на нее не произвели ровно никакого действия. Рядом Валя заботливо заворачивала в полотенце банку вишневого варенья. Эта простая, почти деревенская забота, с вареньем и носками, так диссонировала с грядущей охотой за радиолампами и атомными секретами, что мне не удавалось сдержать улыбку.