Поздно вечером, когда все домашние уже угомонились, я сидел с Лидой на кухне. Я дал ей последние инструкции. Она кивала, не перебивая. Вся наша жизнь в течение двух месяцев сжималась в этом коротком деловом разговоре.
— Я договорился. В твоем распоряжении будет машина с водителем, — сказал я. — Если что-то понадобится, позвони прямо помощнику Микояна. Он все решит.
— Я справлюсь, — тихо ответила она. — Ты главное… возвращайся.
Перед самым уходом я зашел в детскую. В своей кроватке, раскинув ручки, спала Галочка. Ровное, едва слышное дыхание, смешная складочка на щеке. Я долго стоял, глядя на нее, и во мне поднималась тихая нежность. Вся эта погоня за технологиями, весь этот риск, от которого стыла кровь, — все это ради того, чтобы у таких вот маленьких, беззащитных существ было будущее. Другое будущее, без авиабомб и голода.
Я осторожно, боясь разбудить, наклонился и поцеловал ее в теплый, пахнущий молоком лоб. Она слабо причмокнула в ответ и продолжила спать.
…Глухая ночь. Ленинградский вокзал. Шипящий пар паровоза, отблеск мокрых от измороси рельсов, резкие окрики сцепщиков. У вагона «Красной стрелы» мы стояли с Лидой. Она была в легком пальто, без платка, и ветер трепал ее волосы. Мы молчали. Все слова были секреты. Осталось только это — последнее, отчаянное объятие, в котором смешались страх, надежда и обещание возвращения.
— Береги себя, — прошептала она.
— Ты тоже.
Проводница уже загоняла всех в вагон. Я еще раз поцеловал Лиду, вскочил на ступеньку поезда и обернулся. Поезд, плавно дрогнув, тронулся. Она стояла на перроне, маленькая, одинокая фигурка в огромном, гулком месте вокзала, и смотрела мне вслед. Я стоял у окна, пока ее силуэт не растворился в ночной темноте. Впереди был Ленинград. А за ним — весь мир.
Поезд шел до Ленинграда примерно 10 часов. Розовым майским утром «Красная стрела», грохоча колесами на стыках рельсов, вошла под закопченные своды Московского вокзала. Ленинград встретил так, как и должен был — моросью, промозглым ветром с невидимого залива и запахом каменного угля. На перроне, среди встречающих, возле сверкающий лаком «Эмки» меня уже ждал молчаливый человек в кожаном пальто.
— От Смольного, товарищ Брежнев. Прошу!
Мы неслись по пустынным утренним улицам. Невский, еще не разбуженный хаосом клаксонов и гомоном толпы, казался нахмуренным и строгим. Здесь особенно чувствовался контраст между шумной, деловой, немного азиатской Москвой, и холодным, чинным, европейским Ленинградом. Его гранитные набережные, идеальные прямые линии проспектов, темные водные каналы — все дышало памятью об имперском прошлом этого самого необычного города нашей страны.
В Смольном, этом бывшем легендарном штабе революции, а теперь — Ленинградском горкоме ВКПб, царила гулкая, деловая суета. Длинные, бесконечные коридоры, натертый до блеска паркет, строгие лица людей с папками, бесшумно скользящие мимо. Киров встретил меня у дверей своей любви, светлого кабинета. Энергичный, улыбающийся, пышный, он экспансивно сгреб меня в объятия.
— А, московский гость! Как доехал? Что-то ты не очень выглядишь. Не спал дорогой?
— Некогда спать, Сергей Миронович, — пока секретарша Сергея Мироновича разливала по стаканам крепкий чай, я сразу перешел к делу. — Времени в обрез, поэтому сразу к главному. Мы в ЦК приняли решение: поездка в Америку должна дать нам не просто красивые самолеты, а всю технологическую цепочку. И начинается эта цепочка с металла. Собственно, за этим я и здесь.
Киров внимательно слушал, и я видел, как загорелись его глаза. Он явно хорошо помнил наш недавний разговор о специализированных научно-технических учреждениях, занимающихся сталями и сплавами.
— Нужно немедленно, не ожидая нашего возвращения, начать организационную работу. Мы создаем здесь, у вас, на базе завода Красный Путиловец и Большевик, два головных всесоюзных института. Первый — НИИ Стали и Брони. Главная, крайне срочная задача — литая танковая броня. Уйти от нашей хрупкой, нетехнологичной брони к вязкой, гомогенной, литой. Дело непростое. Необходимо изучить все: химию, легирование, подготовку отливки башен.