Конструктор побледнел, но изменился. Установить куда более мощную артсистему в старую новую башню была нетривиальной панелью.
— Вторая — связь. Я не вижу антенного входа. Где радиостанция?
— Так ведь, товарищ Брежнев, рации даются только на командирские машины…
— Снова — здорово! Каждый танк, — отрезал я, — начиная с этой производственной серии, должен быть оснащен рацией. Танк без связи — это слепой, глухой и бесполезный бронированный гроб. Это аксиома, и обсуждать ее мы не будем. И, кстати, неплохо бы на корме танка установить еще и телефон — для связи с пехотой…
Я снова посмотрел на башню.
— И пересмотрите уже форму башни… Один удачный прилет — и весь экипаж в братской могиле. Башня должна быть конической формы, с рациональными углами наклона, чтобы вражеские болванки от нее рикошетили, а не проламывали броню. А самое лучшее — броня двойной кривизны, и это означает — нужна литая башня.
Наступила тишина. Директор завода Карл Отс и главный конструктор Семен Гинзбург были ошеломлены. За пять минут я не просто раскритиковал их работу, а выдал четкую программу прогрессивной машины на год вперед. Чувствовалось, однако, что последняя моя реплика про башню задела Гинзбурга за живое.
— По башне и орудию мы будем работать, товарищ Брежнев, — сказал он, с трудом скрывая раздражение. — Но это все, так сказать, надстройка. А у нас фундамент гнилой. Главная наша беда, наша боль — это ходовая.
Он перешел в контрнаступление, очевидно, желая продемонстрировать, что и он не сидит сложа руки, а решает сложнейшие задачи, спущенные из Москвы.
— Как вы и поручали год назад, мы занялись вопросами — и подвеской, и трансмиссией. С подвеской дела неплохие. Мы разработали и применяли торсионные валы на опытном шасси.
Он превратился в чертежи, разложенные на соседнем столе.
— Результаты удовлетворительные. Ход действительно стал более плавным, удалось высвободить объем внутри корпуса. Конечно, есть проблемы со стабильностью характеристик стали для торсионов, но это вопрос к металлургам. В целом, направление ясное, и мы по нему движемся. А вот с трансмиссией — настоящий ад.
Он с силой ударил ладонью по столу.
— Ваши планетарные редукторы — это какой-то заколдованный круг! Мы изучили все патенты, разработали несколько конструкций. Но ничего не работает как надо! Шестерни крошатся, подшипники горят, сама коробка после часа работы на стенде раскаляется докрасна. Мы не гарантируем ни надежности, ни приемлемого ресурса. Наши механики-водители так и будут вылезать из танка без рук, выжимая эти чудовищные рычаги старой коробки.
Он смотрел на меня с вызовом, почти с отчаянием. Он, один из лучших конструкторов страны, признавался в своей бессилии. Он уперся в тот самый невидимый технологический барьер, о котором я так хорошо знал: отсутствие прецизионных станков, нужных сталей и, главное, — культуры производства.
Я спокойно выдержал его взгляд. Проблемы есть, кто спорит? И их надо решать.
— Я знаю, Семен Александрович, — сказал я тихо. — И я знаю, почему у вас ничего не получается. Вы пытаетесь изготовить швейцарские часы с помощью кувалды и зубила. Проблема не в вашей конструкции. Проблемы в технологиях, которых у нас в стране пока просто нет.
Я повернулся к ним обоим.
— Поэтому одной из целей моей поездки будет закупка необходимых патентов на техпроцессы и оборудование. Купим и прецизионные зуборезные станки и оборудование для термообработки шестерен. И тогда все изменится.
С «Красного путиловца» мы переехали на завод «Большевик» — второй индустриальный столп Ленинграда, его главный артиллерийский арсенал. В исполинских цехах, в идеальном порядке, стояли готовые артиллерийские системы — от огромных морских орудий до полковых пушек.
Нас проводили в цехе морской артиллерии, гордости завода. На огромных стапелях лежат длинные, изящные стволы 130-миллиметровых орудий для эсминцев и 180-миллиметровых — для новых крейсеров проекта «Киров». Я остановился у чертежей новой 130-миллиметровой установки Б-13 и, повернувшись к главному конструктору, задал вопрос, которого он явно не ждал.
— Угол возвышения — сорок пять градусов? — я ткнул пальцем в чертеж.
— Так точно, товарищ Брежнев.
— Это вчерашний день, — резко заметил я. — Через пять лет любой эсминец, который не сможет вести зенитный огонь первым калибром, будет беззащитной мишенью для пикирующих бомбардировщиков. Будущее — за универсальной артиллерией. Начните продумывать установку с углом возвышения до восьмидесяти пяти градусов и с автоматическим заряжанием на всех углах стрельбы!