Конструкторы переглянулись. Задача казалась им невыполнимой и, главное, — ненужной. И тут вперед выступил главный конструктор артиллерийского КБ завода: человек, сочетавший оригинальное имя — Иван Иванович Иванов — широту взглядов, несомненный талант и невероятно скверный характер.
— Прошу прощения, товарищ из ЦК, — в его голосе прозвучали ехидные нотки. — Но позвольте полюбопытствовать: я прекрасно помню прошлогоднее совещание в наркомате, где вы подвергли резкой, уничижительной критике идею универсального дивизионного орудия. Вы тогда назвали ее «дорогостоящим и бестолковым барахлом, которое плохо стреляет и по танкам, и по самолетам». А теперь вы требуете от нас создать именно такой «компромисс» для флота. Где же логика?
И посмотрел на меня с нескрываемым торжеством.
«Нда, а вы, товарищ „Иван Иваныч Иванов, с утра ходит без штанов“, похоже, из тех, кто любит похваляться способностью вставить шпильку начальству» — невольно подумал я.
— Логика — в диалектике, Иван Иванович. И в специфике боевых действий. Дивизионная пушка на суше — это одно. Главный калибр на эсминце, на море — это совсем другое.
Сделав паузу, я обвел взглядом присутствующих.
— Дивизионная артиллерия действует под прикрытием скорострельных зениток, при поддержке мощный корпусных батарей и артиллерии ТАОН. При угрозе авиаудара со стороны противника они могут вызвать истребители. А теперь давайте возьмем эсминец: этот небольшой корабль находится посреди моря, в сотнях километров от собственных баз. У него нет «соседней батареи». Он один. Каждый грамм веса, каждый квадратный сантиметр палубы у него на счету. Он не может позволить себе роскошь иметь специализированную артиллерию!. Чтобы выжить при воздушной атаке, он должен иметь возможность поднять в небо все свои стволы. Для флота универсальная артиллерия — не компромисс, а единственно возможный путь к выживанию.
Я посмотрел прямо в глаза Иванову.
— Авиация, Иван Иванович, в будущей войне станет главным врагом любого надводного корабля. Не линкоры и не крейсера, а торпедоносцы и маленькие пикирующие бомбардировщики с пятисоткилограммовой бомбой под брюхом. Запомните это!
Иванов молчал. На это ему нечего было возразить.
Из морского цеха мы перешли в опытный. Здесь стояли готовые 76-миллиметровые пушки 3-К, переданные с завода имени Калинина для проведения модернизации. Я подошел к одному из них, провел рукой по холодному, тщательно обработанному стволу.
— Ну, а как продвигаются дела по моему предложению о увеличении калибра зенитки 3-К?
Товарищ Иванов замялся.
— Ведем расчеты, товарищ Брежнев… Дело очень сложное, ответственное…
…и в этот момент из-за станка шагнул высокий, худощавый молодой человек в неловко сидящей на нем форме военного инженера. Его светлые, почти бесцветные глаза горели за стеклами очков.
— Разрешите доложить, товарищ член ЦК! — его голос прозвучал так четко и уверенно, что все обернулись. — Инженер-конструктор Устинов. Ваше предположение…
На мгновение я «поплыл». Сознание мое нырнуло в омут памяти, да так глубоко и резко, что пропали куда-то и заводской цех, и люди вокруг. Устинов… Дмитрий Федорович…
Еклмн, да ведь это же тот самый Устинов! Будущий нарком вооружения во время войны. Будущий министр обороны. Маршал. Один из тех титанов, на чьих плечах будет держаться всякая советская «оборонка» во второй половине двадцатого века. И вот он — совсем молодой, никому не известный инженер, стоит передо мной, сгорая от нетерпения доложить о своих расчетах.
— … полностью подтвердилось! Ствол «немецкой» 3-К имеет колоссальный, почти двукратный запас прочности! Наши расчеты показывают, что мы можем безболезненно расточить его под новым, 85-миллиметровым пространством. Дульная энергия возрастет на сорок процентов! Потолок досягаемости — на полтора километра! Это будет лучшая зенитная пушка в мире!
Устинов говорил быстро, страстно, как безнадежно влюбленный в технику человек. Выслушав его, я задал один-единственный вопрос, и то больше для того чтобы проверить его.
— Хорошо. Мощность мы увеличиваем. А как быть с ресурсом? Увеличение калибра и новое, более мощное зарядное устройство приводят к катастрофическому разгару ствола. Он у вас «умрет» после пятисот выстрелов!
Устинов смотрел на меня с восторгом, как ученик мудрого учителя, который задал именно тот вопрос, которого он ждал.
— Мы рассчитываем ее под дигликолевый порох, как вы и определили на совещании в Москве! У него более низкая температура горения. Мы уже уже посчитали: с этим порохом, даже в увеличенном калибре, живучесть ствола не только не уменьшится, но и, возможно, даже немного возрастет!