Медведь саркастически усмехнулся.
— Партийная бдительность, — медленно повторил он, произнося пробуждающие слова на вкус. — Хорошее определение. Но вот скажите, Леонид Ильич, такой интересный момент… Откуда у вас, — человека, занимающегося в Москве сугубо промышленными вопросами, вдруг появляется такая, гм, интимная осведомленность о делах в нашем ленинградском аппарате? Кто ваш источник?
Я чувствовал, как внутри все похолодело. Это был главный вопрос. Прямая ловушка.
— Источник ненадежный, — ответил я, старый, чтобы голос звучал как можно более спокойно. — Обрывки разговоров, случайные намеки… В кулуарах 17 съезда я слышал обрывок разговора незнакомых мне товарищей. Они говорили о возможности покушения на Сергея Мироновича. Поначалу я не придал этому значения, но затем… Затем на съезде было много других, сомнительных разговоров… И я решил все-таки предупредить Сергея Мироновича. В порядке «дуть на воду».
— Понимаю, — появился Медведь. — Кулуарные сплетни. Однако, Леонид Ильич, — тут он наклонился вперед, и в его голосе послышались стальные нотки — все же: если вы, как бдительный коммунист, услышали нечто, угрожающее жизни члена Политбюро, почему вы не сочли долгом немедленно проинформировать об этом компетентные органы? Почему вы не пришли с этой информацией к нам в ОГПУ?
— Видите ли, Филипп Демьянович, — я развел руками, рисуя легкое смущение, — именно потому, что сведения были крайне ненадежны, по сути — слухами, я и не счел возможным беспокоить вашу организацию по пустякам. Поднять тревогу, начать расследование из-за чьей-то болтовни… Это было бы безответственно. Я просто, по-товарищески, посоветовал Сергею Мироновичу быть немного осторожнее. Не более того.
Медведь откинулся на спинку кресла и снова усмехнулся, но на этот раз в его усмешке не было и тени дружелюбия.
— Бдительность — это прекрасное качество. Когда она в правильных руках. А когда нет… Понимаете, в чем дело, Леонид Иль-ич… такие «проявления бдительности» со стороны очень похожи на провокацию. На почве, так сказать, столкнуть лбами ленинградских товарищей с московскими, создать здесь у нас атмосферу нервозности, недоверия. Посеять, так сказать, панику. А паника, как известно, — родная мать измены. Вы ведь умный человек. Вы понимаете, о чем я?
Медведь встал и подошел к окну, заложив руки за спину.
— Сергея Мироновича у нас в Ленинграде и партийцы, и народ очень любят. И поверьте, мы его бережем. Его охраняют лучшие силы нашего управления. И мы, признаться, не очень нуждаемся в советах от гастролеров, даже столь высокопоставленных. Мой вам демократий, товарищеский совет, Леонид Ильич. Занимайтесь тем, что вы уполномочили партию. Занимайтесь вашей Америкой, самолетами, прессами. Это очень важное и нужное дело. А вопросы государственной безопасности в городе Ленина мы как-нибудь займемся сами. Не нужно лезть не в свое дело. Это, знаете ли, может плохо кончиться.
Он говорил об этом без всякой угрозы в голосе, скорее всего, с усталой констатацией очевидного факта.
Когда я вышел из «Большого дома» на промозглую, сырую улицу, чувство триумфа от успешно проведённого дня испарилось без следа. Мое предупреждение Кирову не просто не сработало: оно было перехвачено, вывернуто наизнанку и теперь использовалось в качестве улики, доказывающей мою нелояльность. Похоже, я стал фигурантом в чужой, большой и смертельно опасной игре, правила которой были не ясны. И игроки в этой игре были куда опытнее меня!
Глава 8
Суета последних ленинградских дней закончилась: мы в порту, ожидаем погрузки. У одного из дальних причалов, окутанный промозглой дымкой, стоял под парами наш «Смольный» — не очень большой, но крепкий и ладный пассажирско-грузовой пароход, сверкавший свежей краской.
Самой сложной частью операции была незаметная погрузка самого секретного груза. Я стоял чуть поодаль, наблюдая, как портовые грузчики под началом руководивших погрузкой агентов Спецотдела. Несколько обитых железом ящиков, задекларированных как «детали высокоточного метеорологического оборудования для торгпредства», краном на специальных тканевых стропах, медленно и осторожно опустили на палубу, а затем уже вручную перенесли в самый дальний и сухой угол трюма. В ящиках, любовно укутанный в промасленную ткань, покоился в разобранном виде отполированный до блеска деревянный макет нашего будущего истребителя.
Постепенно на причале собирались члены нашей делегации. К трапу подкатил правительственный автомобиль, и на причал ступил Анастас Микоян, в своей неизменной каракулевой шапке. Следом появился мрачный, одетый в тяжелое кожаное пальто Михаил Каганович. Со мной на борт поднялась моя «команда»: восторженный, впервые попавший за границу Дмитрий Устинов; авиационная группа — сосредоточенный Александр Яковлев и неизменно неунывающий Артем Микоян; за ними — узкие специалисты, мои «охотники за технологиями» — автомобильный гений и энтузиаст Виталий Грачев, и чудаковатый, замкнутый «повелитель радиоволн» Семен Катаев. Оба они держались особняком, каждый — сам по себе, всем своим видом показывая, что сфера деятельности столь далека от понимания обычной публикой, что и разговор затевать незачем. Последней приехала Ермольева — ее привезла служебная машина из Наркомздрава.