Перед самым отплытием прямо на причал въехал длинный черный «Паккард». Из него вышел Киров: Сергей Миронович приехал проводить нас. Мы отошли в сторону от шумной толпы, и я ее раз, пристально посмотрев ему в глаза, произнес.
— Сергей Миронович, я вам говорил про того ненормального, Николаева… Ходяят нехорошие слухи… Вы, пожалуйста, будьте осторожнее. Усильте охрану, не ходите один. Да и неплохо бы проверить ваших архангелов. Время сейчас… нервное.
Он хлопнул меня по плечу, улыбаясь своей широкой, обезоруживающей улыбкой.
— Не беспокойся, Леонид! Кому я нужен? Прорвемся!
Но в его глазах я не увидел прежней беззаботной уверенности. Мои слова, кажется, все-таки заронили в его душу зерно тревоги. Большего я сделать, наверное, не мог.
Наконец, гремя чемоданами, мы взошли на борт. Корабль оказался более роскошным и комфортабельным, чем можно было бы ожидать от гражданского флота пролетарского государства. Впрочем, все встало на свои места, когда мне объяснили, что спроектирован он был «старыми», дореволюционной закваски инженерами, прекрасно знавшими, как должен выглядеть первый класс.
Наконец, над портом пронесся долгий, тоскливый гудок. Мы вышли на палубу.
Пароход, вздрогнув всем своим огромным стальным телом, медленно начал отходить от гранитной стенки причала. Сырой, соленый ветер ударил в лицо, затрепал полы кителей и пиджаков. Прощальные взмахи рук, крики чаек, холодная, свинцовая вода Финского залива — все смешалось в одном остром, пьянящем чувстве предстоящего большого, немного опасного путешествия. На берегу, среди провожающих, я до последнего видел одинокую фигуру Кирова. Он поднял руку и помахал нам.
Корабль развернулся и медленно пошел вперед. Промышленные окраины Ленинграда, трубы заводов и портовые краны медленно растворялись в серой, промозглой дымке.
«Смольный» шел по Морскому каналу, проложенному прямо по дну залива. Около часа мы двигались среди свинцовой, неподвижной глади, и казалось, что вокруг нет ничего, кроме низкого неба и стылой воды. Но вот впереди, прямо по курсу, серая дымка на горизонте начала уплотняться, обретать форму. Из воды, словно призрак, выросла длинная, плоская полоска земли — остров Котлин.
Над ним, пронзая тусклое небо, вознесся золоченый купол Морского собора, увенчанный крестом. Постепенно стали различимы гранитные причальные стенки военной гавани, у которых застыли серые, хищные силуэты эсминцев и подводных лодок. А вокруг, разбросанные по заливу, вырастали из воды угрюмые каменные бастионы — легендарные форты, веками защищавшие вход в устье Невы.
Корабль развернулся, огибая остров, и медленно пошел мимо угрюмых гранитных фортов Кронштадта.
Мы — я, Микоян, Каганович и Устинов — стояли у левого борта, глядя на удаляющуюся землю.
— Эх, хорошо! — пробасил Михаил Каганович, с усилием потирая озябшие руки. — В Лондон, значит, сначала? Говорят, там у них туманы и бабы холодные, как рыба. Не то что в Париже!
Анастас Микоян хитро прищурился из-под густых бровей.
— Ты, Михаил, о бабах меньше думай, а больше о деле. Нам там с фирмой «Роллс-Ройс» вести дела нужно серьезно и внимательно. Изучить их передовой опыт по авиационным моторам.
Устинов, стоявший рядом, молчал. Он, казалось, не замечал ни пронизывающего холода, ни этих разговоров. Он смотрел вперед, туда, где за серой пеленой тумана начинался другой, неведомый мир, и в его светлых глазах горел честолюбивый огонь.
Я же думал о том, что наша странная, хаотично собранная команда должна в ближайшие два месяца буквально выпрыгнуть из штанов, вытряся из штатовцев все их технологические секреты. Иначе грош мне, как руководителю, цена!
Постепенно все покинули палубу. Ушел и я — думать тяжкую думу про закупку в Америке штурмовика для РККА — решать задачку, подкинутую Алкснисом.