— Лифт? В метро? — удивленно пробормотал Яковлев.
Внутри просторной кабины, отделанной темным деревом, сидел на табуретке немолодой лифтер в поношенной униформе, с пышными седыми баками. Он смерил нас, четверых иностранцев в тяжелых пальто, безразличным взглядом.
— Даун, плиз, — скомандовал я, предполагая что именно так общаются с лифтерами.
Старикан что-то проворчал, с лязгом закрыл внутреннюю и внешнюю решетки, и кабина, содрогнувшись, начала медленно, с дребезжанием, погружаться в гулкую темноту.
— Excuse me, sir. Could you tell us how to get to Piccadilly Circus? — спросил я, решив уточнить маршрут. («Прошу прощения, сэр. Не подскажете, как нам добраться до Пикадилли-сёркус?»)
Лифтер, на удивление, оживился. Мое обращение, видимо, польстило ему.
— Ah, Piccadilly! Easy, governor. Take this line, the Central, eastbound to Oxford Circus. That’s three stops. Then you change for the Bakerloo line, the brown one on the map, two stops south. Can’t miss it. («А, Пикадилли! Проще простого, шеф. Едете по этой, Центральной линии, на восток до Оксфорд-сёркус. Это три остановки. Там пересаживаетесь на линию Бейкерлоо, она на карте коричневая, две остановки на юг. Не промахнетесь.»)
Он говорил быстро, проглатывая окончания слов и используя незнакомые мне обороты. Я понял его лишь наполовину, но уловил главное — названия станций и линий. Этого было достаточно.
Кабина остановилась, лязгнули решетки, и мы вышли в сводчатый коридор. Меня, привыкшего к грандиозным, почти дворцовым станциям московского метро 21 века, поразила эта утилитарная, рабочая простота: узкие тоннели, тусклый свет, запах озона и сырости. А вот мои спутники, казалось, были в восторге и от самого ощущения нахождения глубоко под землей, и от тоннелей, и от электрического света, и непривычного, резкого запаха креозота и озона.
Но настоящее потрясение ждало их на платформе. Через минуту из черного, круглого зева тоннеля с нарастающим грохотом и воем вылетел красный состав. Он не был похож ни на что, виденное нами ранее. Это не был паровоз с вагонами. Это был электропоезд. Цельный, состоящий из нескольких вагонов, он двигался сам, без видимого локомотива, питаясь от третьего, контактного рельса. Вспышки электрических разрядов под колесами освещали темноту тоннеля.
— На электричестве… — догадался Устинов, вглядываясь в устройство токосъемников.
Вагоны были низкими, почти полукруглыми в сечении, и когда мы втиснулись внутрь, Устинов, самый рослый из нас, почти упирался головой в потолок.
Поезд рванул с места, и мы погрузились в мир оглушительного, вибрирующего грохота. В отличие от привычных мне московских тоннелей, здесь, казалось, между стеной тоннеля и вагоном не просунуть и ладони. На остановках в вагон вливалась и выливалась пестрая, молчаливая толпа: мужчины в котелках, женщины в элегантных шляпках, рабочие в кепках. Все читали вечерние газеты, не обращая друг на друга никакого внимания.
Я кое-как объяснил нашему временному проводнику-лифтеру маршрут и уточнил его у соседа, вежливо ткнув пальцем в схему над дверью. Гениальная в своей простоте карта, разработанная неким Беком, позволяла даже нам, никогда не видевшим метро, с легкостью понять всю паутину лондонской подземки.
Через несколько пересадок, впервые в жизни прокатившись на «электрической лестнице» — эскалаторе, который привел в полный восторг Артема, — мы наконец вышли на поверхность. И оказались в другом мире.
Нас оглушил рев клаксонов и ослепил свет. Ноги наши ступали по гладкой, черной, идеально ровной поверхности — по асфальту. В свете бесчисленных огней он блестел, как мокрая кожа. Под ногами не было привычной московской тряски булыжника, этого вечного дребезжания, от которого ломило кости. Здесь был ровный, стремительный гул шин, катящихся по асфальту. Это был звук скорости, звук другой цивилизации.
И поток, несущийся по этим черным лентам, был другим. В Москве на одну машину все еще приходилось с десяток конных повозок; улицы пахли овсом и навозом, цокали копытами. Здесь же лошадей не было вовсе. Я не увидел ни одной. Вокруг нас текли, останавливались и снова трогались с места сотни автомобилей. Маленькие, юркие «Остины» и «Моррисы», похожие на жуков. Высокие, чопорные черные кэбы. Огромные, дорогие «Паккарды», бесшумно скользящие в потоке. Это был город победившего мотора.
Фасады домов почти полностью исчезали за гигантскими, многоцветными неоновыми полотнами. Они не просто горели — они жили. Огромная бутылка джина «Гордонс» сама собой наклонялась и наполняла бокал. Огненные буквы лозунга «Guinness is Good for You» вспыхивали и гасли. По гигантской шине «Данлоп» катились огненные искры. Это была не информация. Это была агрессия, симфония света, вдалбливающая в мозг простые желания: купи, выпей, поезжай.