Утром меня разбудил вежливый стук в дверь. Вошел стюард в белоснежной куртке.
— Прошу прощения за беспокойство, сэр, — произнес он с безупречным акцентом, — капитан передал, что мы входим в зону сильного волнения. С вашего позволения, я задраю штормовую крышку.
Не дожидаясь ответа, он подошел к иллюминатору, опустил тяжелый, литой бронзовый диск, полностью перекрывший стекло, и с усилием затянул несколько массивных барашковых гаек по его периметру. Каюта мгновенно погрузилась в искусственный полумрак, освещаемый лишь настольной лампой. Шум океана приглушился, превратившись в далекий, утробный гул.
Начался шторм. Я приготовился к худшему, ожидая приступов морской болезни, но исполинский корабль шел вперед, почти не замечая волн. Он раскачивался медленно и важно, почти не сбавляя хода, уверенно расшвыривая высокие серо-зеленые валы, и лишь иногда отвешивал океану равномерные, тяжелые поклоны. Это была схватка равного с равным.
Мои философские размышления были прерваны яростным стуком. Я открыл дверь и обомлел: на пороге моей каюты стоял Михаил Каганович. Он был уже изрядно выпивши, но не пьян. Обычно красное, самоуверенное лицо его было бледно-зеленого цвета, усы уныло поникли, а на донцах маленьких глазок плескался неподдельный ужас.
— Ты… ты слышал⁈ — прохрипел он, вваливаясь внутрь и цепляясь за косяк, чтобы устоять на ногах во время очередной плавной качки.
— Слышал что, Михаил Моисеевич? — спокойно спросил я, откладывая книгу. — Шторм? Так он уже третий час идет.
— Какой, к черту, шторм! — взвизгнул он. — Я сейчас с одним этим… буржуем в курительном салоне разговорился… Ты знаешь, на чем мы плывем⁈
— На пароходе «Олимпик», — я пожал плечами.
— На «Олимпике»! — повторил он с трагическим надрывом. — А ты знаешь, кто его брат-близнец⁈ «Титаник»!!! Тот самый! Понимаешь⁈ Нам этот буржуй так и сказал: «систер-шип»! Он сделан по тем же чертежам и в той же конторе!
Оглянувшись, он вдруг вцепился в мой пиджак, будто решил, что под ним у меня спасжилет, — тот самый, которого так не хватает товарищу Кагановичу.
— Мы же все потонем к чертовой матери! Сейчас айсберг какой-нибудь выскочит из тумана — и все! Конец! Бульк — и привет! И нет правительственной делегации! У тебя хоть шлюпка своя есть? Надо у капитана потребовать! Мне, как замглавы, положена отдельная!
Я с трудом сдержал улыбку. Да, прекрасный будущий нарком вооружений, нечего сказать! Похоже, он искренне верил, что раз корабли построены по одним чертежам, то и судьба у них должна быть одинаковой.
Тем не менее, слово «Титаник», произнесенное посреди штормовых волн, и меня окатило холодом. Я лихорадочно рылся в архивах своей памяти из будущего. «Титаник», да, утонул Уже давно, лет двадцать назад. А что стало с «Олимпиком»? Я никогда не читал и не слышал ни о какой катастрофе, произошедшей с систершипом. Это заставляло предполагать, что лайнер отслужил свой век верой и правдой.
В любом случае, сделать ничего было нельзя — разве что выпрыгнуть за борт. положил ему руку на плечо, пытаясь придать голосу максимальную уверенность.
— Успокойтесь, Михаил Моисеевич. Во-первых, с «Титаником» случилась трагическая, но уникальная цепь случайностей. Во-вторых, после той катастрофы правила навигации в Атлантике изменили. За айсбергами теперь следит специальный патруль. И в-третьих… — я посмотрел ему прямо в глаза, — я вам даю слово коммуниста: ни с этим кораблем, ни с нами ничего не случится. Мы доплывем до Америки. А теперь, будьте добры, вернитесь к себе в каюту и примите что-нибудь для успокоения нервов. Нам завтра работать, и мне, и вам нужна свежая голова.
Моя уверенность, кажется, подействовала на него. Пробормотав что-то вроде «смотри у меня, если потонем — с тебя первого спрошу», он, качаясь, побрел к выходу. Я закрыл за ним дверь и снова подошел к иллюминатору. За задраенным щитом глухо выл ветер. Да уж. Похоже, главные айсберги в этом путешествии ждали меня не в океане. Один из них только что был в моей каюте. И навязался же на мою голову…
К счастью, Каганович, видимо, буквально воспринял мой совет «принять что-нибудь от нервов», так что все шесть дней пути до Нью-Йорка мы его больше не видели. Таким образом, я получил шесть дней относительного покоя и изоляции. Страшно необходимые шесть дней! Надо было тщательно спланировать наш маршрут в Америке: слишком много вопросов там надо было решить.