Глава 2
Семнадцатый съезд оказался крайне бурным. Попытки «прокатить» Сталина произвели на всех заметное впечатление. Судя по всему, Сталину эти события дались нелегко: прежде всего, это выразилось в показной демократизации партийной жизни. Был ликвидирован институт Генерального Секретаря: теперь Сталин был просто одним из Секретарей ЦК, наравне с А. А. Ждановым, Л. М. Кагановичем и С. М. Кировым. Забавно, но на фактическом положении дел это никак не сказалось. Зато теперь в адрес Сталина все чаще стал употребляться титул «вождь» — тем самым подчеркивались его авторитет и неформальное лидерство. Политбюро переименовали в «Президиум ЦК».
В то же время ликвидировали Центральную Контрольную Комиссию. Теперь жаловаться можно было только на партийных функционеров низшего звена. Съезд постановил провести чистку в рядах партии и советско-хозяйственных организациях от «ненадёжных и переродившихся людей», а также сократить штаты. На полгода прекратился прием в партию: возобновление приёма было запланировано после окончания чистки, со второй половины 1934 года. И — вишенка на торте — реорганизация низовых звеньев партии. В общем, началась перетряска системы, которая ожидаемо должна была закончиться 37-м годом…
Десятое февраля 1934 года стало одним из самых важных дней в моей новой жизни. В гулком, переполненном зале делегаты XVII съезда утвердили новый состав Центрального Комитета. Когда с трибуны среди прочих прозвучала и моя фамилия, в душе взорвалась странная смесь ледяного ужаса и обжигающего триумфа. Я вошел в высшую касту. Впереди были либо головокружительная власть, либо безымянная могила где-нибудь на Бутовском полигоне. Третьего не дано.
Весь следующий день телефон в моем кабинете разрывался от звонков. Помощники, директора заводов, конструкторы, секретари обкомов — все спешили поздравить с «высоким назначением, доверием партии и товарища Сталина». Я принимал поздравления сдержанно, благодаря за поддержку, но внутри все кипело. Радость смешивалась с осознанием, что в новой номенклатуре надо бы «прописаться». Пригласить всех, отпразновать — настоящему, с размахом, как это было принято в моей прошлой жизни. Поднять бокалы, произнести тосты, принять подарки — вот это вот все…. Но как это принято, я не очень себе представлял. Куда приглашать? Чего заказывать? Да и денег у меня не сказать чтобы был вагон — официальная должность завсектором Орграспредотдела к числу «хлебных» не относилась.
Первым делом я позвонил незаменимому Анастасу Микояну, и без обиняков спросил:
— Анастас Иванович, спасибо за поддержку на съезде. Хочу собрать завтра вечером небольшой банкет для своих. Человек на десять-двенадцать. В «Метрополе». Ты как, сможешь?
В трубке на мгновение повисла напряженная тишина.
— Леня, дорогой, — голос Микояна был вкрадчивым, почти отеческим. — Ты меня, конечно, извини, но я тебе как старший товарищ скажу. Ты сейчас глупость хочешь сделать. Боо-льшую глупость!
— Не понял, — растерялся я.
— Ну вот смотри, — продолжал он, — ты теперь не просто завсектором. Ты — кандидат в члены ЦК. На тебя смотрят все. Моральный облик должен быть на высоте. Устраивать банкет, «обмывать» должность — это по-купечески, не по-большевистски. Это называется «барство» и морально-бытовое разложение. Завтра же на стол Хозяину ляжет десять доносов, что товарищ Брежнев, не успев толком обрести высокое доверие, уже устраивает попойки в ресторанах. Тебе это надо?
Я молчал, чувствуя, как краска заливает щеки. Все-таки я — идиот, совершенно не понимающий неписаных правил этого мира. Наш буржуазный 21 век так и лезет из меня…
— Как же тогда… отмечать? — глухо спросил я.
— Никак, — рассмеялся Микоян. — Никто такое не отмечает. Просто — работают. Причем — с удвоенной энергией, чтобы доказать, что не зря тебе это доверие оказали. А если уж совсем невтерпеж — соберись дома, с родственником, с женой. Или с самыми близкими друзьями коньяка выпейте. Коньяк, если что, я тебе пришлю. Тут у нас на Ереванском заовде мастер есть, Маркер Седракян — отменные вещи делает! А про рестораны, Леня, забудь. По крайней мере, на ближайший год!
Я повесил трубку в состоянии некоторого раздражения. В очередной раз жизнь ткнула меня носом в тот простой факт, что «тут вам — не там», и в этом мире надо быть крайне осторожным. Пришлось обзванивать тех, кого уже успел пригласить, и, смущенно бормоча что-то про «неотложные дела», отменять банкет. Празднование ограничилось тем, что вечером в мой кабинет зашел Мельников. Он молча достал из портфеля плоскую фляжку, разлил коньяк по двум стаканам для чая.