— Ну, Виталий Андреевич, ни пуха, — я пожал руку Грачеву. — Твой поезд — «XX век», идет прямиком до Чикаго. Твоя задача — подготовить почву у «Студебеккера».
— Сделаем, Леонид Ильич, — кивнул Грачев, подхватывая чемодан. — Не заблужусь.
Он скрылся в людском потоке, направляясь к платформе чикагского экспресса.
— А нас, Дмитрий Федорович, ждет Огайо, — я повернулся к Устинову. — Поезд на Кливленд отходит через сорок минут. Идемте, посмотрим, как у них тут все устроено.
Огромный зал Гранд-Сентрал, надо признать, производил впечатление! Потолок, расписанный золотыми знаками зодиака на бирюзовом фоне, уходил ввысь метров на сорок. Правда, я, приглядевшись, заметил, что бирюза уже порядком потемнела — копоть от паровозов (которые когда-то ходили здесь) и миллионы выкуренных пассажирами сигарет делали свое черное дело. Небо над Нью-Йорком было прокуренным даже в храме транспорта.
Но взгляд мой приковало другое. В центре зала, возвышаясь над золотой будкой справочного бюро, сияли часы. Четыре молочно-белых циферблата смотрели на все стороны света. Выглядели они весьма необычно.
Я машинально вскинул руку, чтобы сверить время, и нахмурился. Мои часы, проверенные по радиосигналу точного времени, отставали ровно на одну минуту от вокзальных. Проверил часы Устинова — та же история.
Озадаченный этим фактом, я остановил пробегавшего мимо кондуктора с серебряными пуговицами.
— Простите, сэр. Ваши главные часы спешат?
Кондуктор подмигнул и, понизив голос, ответил:
— Ровно на шестьдесят секунд, сэр. Везде. На всех табло.
— Зачем? Неисправность механизма?
— Психология, сэр! Пассажир видит, что опаздывает, и бежит быстрее. В итоге он успевает, поезд уходит по графику, и никто не скандалит. Маленькая ложь во спасение расписания. Вообще же это очень точные часы, сэр, и очень дорогие. Посмотрите на эти стекла, сэр. Видите? Это опал! Натуральный драгоценный опал, сэр! Вандербильты, когда это строили, денег не считали.
Покачав головами, мы прошли к пути, где уже стоял поезд, готовый вытащить нас из каменного мешка Манхэттена на оперативный простор. По дороге я успел заметить, что лестниц в Гранд Централ практически не было — везде их заменяли наклонные пандусы. Очень удобно, если везти тележку с чемоданами!
Найдя наш вагон, мы вошли в купе. Открывшееся нам зрелище сильно отличалось и от английских, и от советских «мягких» вагонов. Устинов даже на секунду растерялся.
— А где спать, Леонид Ильич? — недоуменно спросил он, оглядывая помещение.
То что мы увидели, было не купе в нашем понимании, а скорее маленькая гостиная. Широкий мягкий диван, обитая плюшем банкетка, зеркала, вентилятор под потолком. И — ни намека на полки.
— Надо спросить персонал — ответил я, уже догадываясь, в чем тут фокус.
В этот момент зашел стюард-негр. По нашей просьбе он ловко, в два движения, разложил спинку дивана, превратив его в широченную кровать. А затем из, казалось бы, сплошной панели стены над диваном откинул верхнюю полку — уже застеленную, с туго натянутой хрустящей простыней.
Но главный сюрприз ждал нас в углу.
— Washroom? — спросил стюард и открыл неприметную дверцу.
Устинов ахнул. Внутри крошечного закутка обнаружился личный фаянсовый унитаз и сверкающая никелем раковина с горячей и холодной водой. Да-да: из крана шла горячая вода! В поезде!
— Индивидуальный санузел… — потрясенно прошептал Устинов, трогая теплый кран. — Прямо в купе. Это же какая система трубопроводов должна быть под вагоном? А как они решают вопрос со сливом на стоянках?
— Боюсь, Дмитрий Федорович, так же, как и мы — прямо на шпалы, — усмехнулся я. — Но сам факт впечатляет! Представь: не надо стоять в очереди в конце коридора с зубной щеткой в зубах, толкаясь с проводником.
Поезд тронулся удивительно плавно, почти бесшумно. Еще одна особенность Америки: электрическая тяга в черте города. Громадный вокзал Гранд Сентрал запрещал паровозы в своих туннелях, и первые полсотни километров нас тянул угловатый электровоз.
Поезд вырвался из душного тоннеля на свет в районе 97-й улицы, и мы оказались на высокой каменной насыпи — виадуке Парк-авеню.
Первое, что резануло глаз инженера — близость жилья. Поезд шел на уровне третьих-четвертых этажей жилых домов Гарлема. Я буквально заглядывал в окна к людям: видел, как негритянка жарит яичницу, как кто-то бреется перед зеркалом. Никакой полосы отчуждения! Город и железная дорога существовали в опасном, интимном симбиозе. Рельсы прорезали плоть города без наркоза.