Мы с грохотом пронеслись по стальному мосту через мутную протоку реки Гарлем — это был сложный механизм с огромными противовесами, способный подниматься вверх, как гильотина, чтобы пропустить суда.
А затем поезд повернул, вышел к широкой глади Гудзона, и я увидел Его.
Справа, высоко над головой, перечеркивая небо, навис мост Джорджа Вашингтона.
— Красиво, черт побери! — заметил прилипший к стеклу Устинов.
Это было действительно примечательное сооружение. Самый большой подвесной мост в мире, открытый всего три года назад. натуральный вызов гравитации. Тонкая стальная лента дороги висела над километровой акваторией на двух циклопических стальных башнях.
— Видите башни, Дмитрий Федорович? — указал я на опоры моста. — Приглядитесь к ним.
— Стальные фермы, — пожал плечами Устинов. — Ажурные. Красиво, почти что Эйфелева башня…
— В том-то и дело, — усмехнулся я. — По проекту, эти стальные скелеты должны были обложить гранитом и бетоном. Сделать помпезные колонны чтобы было «богато», как любят в Европе.
Устинов понимающе хмыкнул.
— Но ударила Великая Депрессия, денег на гранит и прочие финтифлюшки не хватило. Решили оставить так. И знаете что? Это выглядит в сто раз лучше любого гранита. Стальные фермы. Все по-честному. Когда будем строить мост через Керченский пролив или через Волгу, вспомните этот «скелет». Уверен, нам тоже будет не до гранита.
Мост плыл над нами как наглядный урок американского подхода: если вещь работает, ей не нужны бантики.
Наконец мы достигли берега. Потянулись бесконечные пригороды Нью-Йорка, сменившиеся полями и фермами. На станции Хармон, уже за пределами мегаполиса, произошла замена: электровоз отцепили, и вместо него во главе состава встал настоящий монстр — паровоз типа «Гудзон».
Пока на станции шла смена локомотива — процесс неторопливый и по-своему торжественный, — я, воспользовавшись стоянкой, вышел в тамбур и спустился на низкую платформу. Устинов остался в купе, уткнувшись в рекламные проспекты машиностроительных фирм, а меня тянуло посмотреть на «электрическую кухню» Нью-Йоркской дороги.
Я подошел к краю платформы, вглядываясь в пути. Там, рядом с ходовыми рельсами, тянулся третий — силовой. Но он выглядел совершенно не так, как я себе представлял, основываясь на картинках из учебников или опыте советских трамвайщиков.
Это был не просто стальной брус на изоляторах. Сверху и с боков рельс был плотно закрыт коробом из прочного, пропитанного креозотом дерева. Металла вообще не было видно.
— Как же они ток снимают? — пробормотал я, озадаченный. — Через дерево, что ли?
Рядом со мной, проверяя сцепку вагонов, прохаживался грузный мужчина в форменной фуражке с золотым галуном и эмблемой «NYC». Судя по уверенному виду и папке в руках, это был не просто обходчик, а линейный мастер или бригадир пути.
— Excuse me, sir! — окликнул я его, указывая на рельс. — Разрешите вопрос инженеру из России?
Американец, пожилой, ирландского типа блондин с красным обветренным лицом, удивленно приподнял козырек.
— Из России? Далековато вас занесло. Спрашивайте, сэр!
— Я смотрю на ваш третий рельс. Он закрыт кожухом. Как электровоз получает питание? Куда прижимается контактный башмак?
Мастер усмехнулся, явно довольный интересом иностранца к его хозяйству.
— А, это наша гордость. Система Вилгуса-Спрейга. Смотрите внимательнее, — он указал носком ботинка на электровоз, который как раз отцепляли. — Видите «лапу» с пружиной? Она подныривает под рельс.
Я присмотрелся. И действительно: токоприемник, похожий на изогнутую стальную ладонь, прижимался к контактному рельсу не сверху, а снизу.
— Нижний токосъем, — пояснил мастер. — «Underrunning third rail». Мы не кладем башмак на рельс, мы подаем контакт вверх.
— Но зачем такая сложность? — удивился я. — Гравитация ведь работает против вас.
— Зато природа работает на нас, сынок, — назидательно произнес ирландец. — Вы знаете, что такое «ледяной дождь»?
Я понимающе кивнул. Знаю ли я? О, да!
— Так вот. Если рельс открыт сверху, то зимой, когда идет мокрый снег, он покрывается коркой льда. А лед, как вы, очевидно, прекрасно знаете, сэр — неплохой изолятор. Поезд встает, дуга горит, напряжение скачет. Поэтому у нас контактная поверхность смотрит вниз. Лед на ней не держится, сосульки висят по краям и не мешают. А сверху — деревянная «крыша». Ни снег не ляжет, ни мусор не закоротит!
Он похлопал себя по карману, доставая плитку жевательного табака.
— И главное — безопасность. Путевые обходчики — тоже люди. На открытый рельс можно случайно наступить или уронить лом. И все — жареный бифштекс. А на наш короб можно хоть сесть перекурить — дерево не проводит ток. Шестьсот шестьдесят вольт, сэр, шутить не любят.