И тут же, словно прошивая эту патриархальную землю, шли масштабные дорожный работы. Вдоль железнодорожной насыпи то и дело мелькала серая лента шоссе — узкого, еще старого, двухполосного. Здесь суетились буквально сотни людей в широкополых шляпах, кепках и потертых куртках. Это, видимо, и была знаменитая «армия Рузвельта», — Гражданский корпус. Собрав под своими знаменами миллионы безработных, они расширяли обочины, копали дренажные канавы, выкладывали камнем откосы мостов.
Нас с Устиновым поразила одна деталь: техники на этих работах почти не было. Мощные «Катерпиллеры» и грейдеры, которых в Америке, вроде бы, хватало, на стройках отсутствовали. Люди работали кирками, лопатами и тачками. Впрочем, как говорили, замысел Рузвельта был не столько про дорожное строительство, сколько про занятость: Эти работы призваны были дать хлеб и чувство достоинства миллионам мужчин, вытащив их из петли безделья. Они строили дорогу в будущее вручную, метр за метром.
В целом сельские Штаты производили благостное впечатление. Но стоило поезду притормозить на подъезде к крупному промышленному узлу, как картина резко менялась. То тут, то там, прямо в полосе отчуждения, лепились друг к другу убогие, жалкие лачуги, сколоченные из ржавых листов кровельного железа, старых автомобильных капотов, фанеры и картонных ящиков из-под фруктов.
— «Гувервилли», — мрачно прокомментировал Устинов, проследив за моим взглядом. — Поселки безработных.
Я кивнул. Великая Депрессия, которую из окна «Уолдорф-Астории» было не разглядеть, здесь скалилась во весь рот. У костров сидели люди в потертых пальто, провожая наш сверкающий состав тяжелыми, пустыми взглядами. Но, что удивительно, стоило поезду отъехать от этих поселений нищеты, как мы вновь ныряли в мир агрессивного изобилия. Бесконечные рекламные щиты, стоявшие вдоль путей, кричали яркими красками: «Брейся кремом Burma-Shave!», «Пей Coca-Cola!», «Покупай Форд!». Эти жизнерадостные плакаты на фоне покосившихся ферм с забитыми досками окнами и ржавых элеваторов смотрелись сюрреалистично, как забытые на свалке театральные декорации.
Страна была огромной, подавляюще огромной. Мы ехали час за часом, а пейзаж почти не менялся: бесконечные поля, прорезанные линиями электропередач, силуэты водонапорных башен, похожих на пришельцев из романов Уэллса, снова поля, и снова городки, как бусины, нанизанные на нитку железной дороги. И везде, в каждом, даже самом захудалом городишке, я видел то, чего так не хватало нам: асфальт, провода, сотни автомобилей. Этот контраст — технической мощи и социальной разрухи — был главным нервом Америки тридцать четвертого года.
К ночи пейзаж изменился. Рекламные щиты исчезли, уступив место темным громадам заводских корпусов, озаряемых лишь вспышками далеких прожекторов и багровым заревом доменных печей. Мы въезжали в то, что в моем времени презрительно называли «Ржавым поясом» — зону закрытых заводов и безработицы. Но здесь, в тридцать четвертом, железо еще не заржавело. Это был «стальной пояс», квинтэссенция индустриальной мощи Америки, грохочущая кузница, окутанная угольным дымом, которая даже в разгар Депрессии не прекращала свою работу.
Когда за окном начали сгущаться сумерки, я скомандовал:
— Ужинать, Дмитрий Федорович. Идем в вагон-ресторан. В купе жевать сухомятку — это по-мещански.
Мы прошли через лязгающие и грохочущие тамбуры (затянутые резиновой гармошкой промежутки между вагонами ходили ходуном, напоминая о том, что мы несемся со скоростью 60 миль в час) и вошли в вагон-ресторан.
Перед нами предстали два ряда столиков, ослепительно белые накрахмаленные скатерти, вазочки с живыми розами и тяжелые, посеребренные приборы.
Нас встретил метрдотель — пожилой негр в черном костюме — и проводил к свободному столику у окна.
— Что желают джентльмены?
Устинов взял меню и растерялся. Названий было много, и все они звучали непонятно и дорого.
— Я выберу за нас, — сказал я, решив прекратить его мучения. — Два «Нью-Йорк стейка», средняя прожарка. Картофельное пюре с соусом грейви.
— И что будем пить? — поинтересовался официант. — Кофе? Вино?
Мне вдруг ностальгически захотелось «Кока колы». Где я ее еще найду?
— Мне — «Колу», — заказал я. — Дима, а ты что будешь?
— Чайку бы, — мечтательно произнес Устинов. — Крепкого, с лимоном.