— Ну что, Леонид… за доверие партии.
И выпили, не чокаясь. На этом все празднования были окончены.
Но изменения своего статуса я почуствовал, можно сказать, мгновенно. На следующий день, около трех часов, в кабинете зазвонила «вертушка». Это был Поскребышев.
— Леонид Ильич, с вами будет говорить Иосиф Виссарионович!
Затем, после секундной паузы, в трубке раздался знакомый глуховатый голос.
— Таварищ Брэжнев? Сталин.
— Слушаю, товарищ Генеральный Секретарь!
— Паздравляю вас с избранием. Партия оказала вам большое доверие.
— Служу трудовому народу, товарищ Сталин!
— Харашо. Слушайте. Кто сегодня не обедал, тот приезжает ко мне обедать. Жду.
В трубке раздались короткие гудки. Я опустил ее на рычаг в полной растерянности. Три часа дня. Какой обед? Уже скоро ужин. И что это значит? Вызов «на ковер»? Или неформальное приглашение? Как бы мне опять не налажать…
В полной растерянности, не зная, что и думать, я сделал единственно правильный в такой ситуации шаг — позвонил Маленкову. Он, как никто другой, знал все нюансы кремлевского протокола и подводные течения аппаратной жизни.
— Георгий Максимилианович, здравствуй. У меня тут… странное приглашение. Только что звонил Хозяин, поздравил и сказал: «Кто не обедал, приезжай ко мне обедать». Сейчас четвертый час. Что это значит?
Маленков в трубке задорно, как-то по-бабьи, хихикнул.
— Поздравляю, Леонид. Это значит, что ты принят в «ближний круг».
— Не понимаю.
— Это такой эвфемизм у него, — терпеливо пояснил Маленков. — «Обед» — это не прям «обед». Это вечерние посиделки у него на квартире в Кремле или на Ближней даче. Начинаются обычно часов в девять-одиннадцать вечера, а заканчиваются глубоко за полночь, а то и под утро. Так что не торопись. Поработай спокойно. А часам к семи вечера подходи в его приемную. Он обычно в это время выходит из своего кабинета, забирает тех, кого позвал, и ведет к себе.
— Спасибо, Георгий, — вздохнул я с облегчением. — Выручил.
Ровно в семь я был в кремлевской приемной. Вскоре тяжелая дверь кабинета отворилась, и на пороге появился Сталин. Он выглядел уставшим, но находился в неожиданно благодушном настроении.
— А, вот и вы, таварищ Брэжнев. Пайдемте.
Мы шли по длинным, гулким, пустынным коридорам кремлевского дворца. Сталин, не говоря ни слова, повел меня не к выходу из Сенатского дворца, а вглубь, по другим, более узким и тихим коридорам. Охрана, завидев нас, бесшумно растворялась в нишах. Поскольку мы не вышли к машине, я понял, что Сталин живет сейчас не на даче, а в совей кремлевской квартире. Она находилась здесь же, в Кремле, в одном из старых кавалерских корпусов. Мы прошли через небольшой, заснеженный внутренний дворик, вошли в обычный, казалось бы, подъезд с единственным охранником у входа, и поднялись на второй этаж. Весь путь занял не более пяти минут. Этот переход из мира огромных, гулких кабинетов и залов в обыденность жилого дома, с его приглушенными звуками и запахами, был разительным. Здесь заканчивалась официальная власть и начиналась его личная, почти домашняя территория, куда были допущены лишь единицы.
— Вы пока, я слышал, почти «холостой», — неожиданно сказал он, искоса взглянув на меня. — Ваша жена все еще в больнице? Значит, дома вас никто не ждет. Можно и с таварищами посидеть, поговорить о том о сем.
Квартира Сталина не поражала роскошью. Просторная передняя, длинный коридор, несколько комнат с простой, но добротной мебелью. Забавно, но раньше это была квартира Бухарина: когда жена Сталина, Надежда Аллилуева, покончила с собой, они с Николаем Ивановичем обменялись квартирами — прежняя вызывала у Сталина плохие воспоминания.
В столовой, куда мы вошли, уже был накрыт длинный стол. На нем, в строгом порядке, стояли тарелки с холодной закуской — нарезанная рыба, мясо, соленья, грузинские сыры, зелень. Бутылки с водкой, коньяком и грузинскими винами.
Постепенно собрались и другие приглашенные — Молотов, Ворошилов, Микоян. Соратники шутили, подначивали друг друга, рассаживаясь за столом. Сталин вошел через другую дверь, когда все уже были в сборе. Он кивнул и сел во главе стола. В этот момент простая русская женщина в белом переднике, Валентина, которую все звали просто Валечкой, внесла две большие дымящиеся супницы — щи из свежей капусты и острый, густой харчо. Кроме нее, за весь вечер в столовой больше никто не появлялся. Каждый наливал себе сам, сам брал закуску. Обстановка была подчеркнуто неформальной: все шутили и болтали о совершенно неожиданных вещах.