Выйдя из представительства, я решил пройтись пешком. До «Стивенса» было не больше мили, а вечер, несмотря на сильный ветер с Великих Озер, выдался теплым. Захотелось пройтись, проветрить голову.
Чикаго накрывали сумерки. Небо на западе натуральным образом полыхало. Закат над крышами небоскребов был непривычного, свернувшейся венозной крови, с примесью ржавчины цвета, будто где-то за горизонтом передержали металл в гигантском мартене.
Не торопясь, я вышел на Лейк-Шор-драйв — широчайшую набережную, отделявшую каменные джунгли от черной бездны озера Мичиган. Справа плескалась темная, тяжелая вода, гул которой перекрывал даже шум моторов. Слева, на многие мили, выстроилась стена небоскребов.
Их окна, обращенные к озеру, сияли, смешиваясь со звездами, которых сквозь городскую дымку почти не было видно. По фасадам бесновалась электрическая реклама. Здесь, как и в Нью-Йорке, электричество было выдрессировано идеально: оно плясало, подмигивало и настойчиво требовало: «Пей Кока-Колу!», «Кури Кэмел!», «Вкладывай в сталь!». Огромный, в пять этажей, неоновый младенец, счастливо улыбаясь, опрокидывал в себя стакан апельсинового сока, гас и через секунду снова наливался светом, требуя добавки.
Ровный городской шум разрезал детский звонкий крик. Из-за угла выскочил мальчишка-газетчик, размахивающий пачкой вечерних выпусков. Его голос эхом отскакивал от кирпичных стен:
— Экстра! Экстра! Налет на банк в Цицеро! Банда Диллинджера снова в деле! Гангстер «Багси» застрелил двух полицейских! Читайте подробности! Кровавая бойня на вокзале!
Паренек пробежал мимо меня, сверкая полными недетского азарта глазами. Нда… Сложный город — Чикаго. Здесь смерть и грабеж были просто товаром, горячим пирожком, который нужно продать до того, как высохнет краска.
Через пару минут окончательно стемнело. По асфальту, залитому бриллиантовым светом тысяч фар, в несколько рядов с хищным шуршанием катились автомобили. Казалось, это бесконечный праздник жизни, где нет места кризису, депрессии и очередям за супом.
Громада отеля «Стивенс», увенчанная белой электрической короной, маячила впереди, но до нее было еще добрых полмили. Но на улице посвежело, ветер с озера пробирал до костей, и я, повинуясь инстинкту пешехода, решил срезать угол. Логика подсказывала, что диагональ через квартал сэкономит мне минут десять и позволит укрыться от озерного сквозняка.
И, недолго думая, свернул с сияющей набережной в первый же перпендикулярный переулок. И сразу пожалел об этом.
Эффект был такой, будто я, засмотревшись на декорации парадного подъезда, рухнул в яму с помоями. Смена реальности произошла мгновенно, в один шаг. Гладкий асфальт под подошвами исчез, уступив место выбитому, скользкому от мазута булыжнику. Свет реклам погас, и меня обступили мрачные кирпичные коробки с черными, нежилыми провалами окон. Фасады домов были опутаны ржавой, похожей на варикозные вены паутиной пожарных лестниц, на которых сушилось какое-то серое тряпье.
Над головой сомкнулись бесконечные ржавые фермы эстакад надземки. Небо исчезло. В тот же миг наверху с грохотом, от которого задрожали зубы, пронесся состав. Ущелье наполнилось скрежетом металла о металл, и сверху, сквозь щели в шпалах, посыпалась черная угольная пыль. Но хуже всего был запах. В нос ударил густой, тошнотворный «аромат»: смесь гниющих отбросов, угольной гари и тяжелого, сладковатого духа — запах свежей крови и паленой щетины с далеких боен. Вдоль стен, в густой тени, угадывались чьи-то фигуры, и не сказал бы, что они выглядели дружелюбно. Я резко затормозил, чувствуя, как рука сама собой тянется к внутреннему карману, где, между прочим, лежали деньги, доверенные мне Партией в лице Анастас Иваныча.
«Стоп, — скомандовал я сам себе. — Куда же вы, Леонид Ильич, претесь?»
Картинка в голове нарисовалась мгновенная и яркая. Вот я делаю еще десяток шагов в эту темноту. Натурально, получаю трубой по затылку, и пропадаю тут за здорово живешь, в чикагской подворотне бесславно закончив миссию по спасению Родины.
Тут же богатое воображение нарисовало мне картину маслом: завтра утром тот самый шустрый мальчишка-газетчик, размахивая свежим номером «Трибьюн», будет орать на углу: «Экстра! Экстра! Таинственная смерть большевистского бонзы! Гангстер по кличке „Крокодил“ застрелил комми в двух шагах от его отеля! Читайте подробности: красные не умеют пользоваться картой!».
Смешно и глупо. Товарищи в Москве такой некролог точно не оценит.
Оглянувшись, я увидел в конце узкого, темного туннеля переулка сияющую полоску Мичиган-авеню. Там, в ста метрах отсюда, летели дорогие лимузины, и неоновый младенец пил свой бесконечный сок.