Микоян кивнул, откладывая бумаги.
— Добро. Зови. Армянский коньяк найдется, лимон нарежем. Посидим, поговорим как русские люди на чужбине.
— Только, Анастас Иванович, тактику сменим, — я понизил голос, склоняясь над столом. — Разыграем классику. Я буду цербером. Давить на факты, на угрозу войны, провоцировать. А вы — миротворцем. Сглаживать углы, сулить гарантии, бить на ностальгию. «Плохой и хороший полицейский».
Микоян рассмеялся, блеснув белыми зубами.
— А ты хитрец, Леонид. Ладно. Побуду добрым следователем. Тащи своего генерала.
Вечером люкс Микояна превратился в уютную ловушку. Свет приглушили, в хрустале играл янтарь коньяка, на блюде желтел лимон и темнел шоколад — натюрморт, призванный разбудить память о потерянной жизни.
Ипатьев прибыл с точностью хронометра. Семьдесят лет не согнули его спину — он держался прямо, как будто проглотил офицерскую шашку. Седой, грузный, с умными и бесконечно усталыми глазами за толстыми линзами. В каждом его движении сквозила настороженность: он явно ждал если не яда в бокале, то ордера на арест.
— Присаживайтесь, Владимир Николаевич, — бархатным голосом произнес Микоян, наполняя пузатые фужеры. — Рады видеть. Родина вас помнит.
Губы старика искривила горькая усмешка.
— Помнит… Лишает гражданства, поливает помоями в газетах, грозит судом. Избирательная у Родины память, дражайший Анастас Иванович!
— Лес рубят — щепки летят, — мягко парировал нарком, пододвигая бокал. — Времена сложные. Но мы здесь не для того, чтобы копаться в золе обид. Мы здесь ради будущего. Ради победы в грядущей войне, Владимир Николаевич. А она неизбежна. И Россия в ней может сгореть дотла, если останется без щита.
Пришло время и мне сказать пару слов.
— Владимир Николаевич, к черту лирику. Я читал ваши статьи. Полимеризация олефинов, каталитический крекинг. Вы научились делать то, что остальным не по зубам — превращать нефтяные отходы в жидкое золото.
Глаза старика за стеклами очков на мгновение ожили. Наука была единственным, что еще могло зажечь в нем огонь.
— Не совсем отходы… — в голосе Ипатьева прорезались лекторские интонации. — Мы берем газы крекинга. На фосфорном катализаторе собираем из коротких молекул длинные цепочки. Получаем «изооктан». Это своего рода «концентрат мощности» — химически чистое вещество, эталон горения. Оно не детонирует в цилиндрах моторов. Добавляя его в обычное топливо, мы получаем бензин с октановым числом сто. Американские военные в восторге — их истребители на нем летают на тридцать миль быстрее и поднимаются выше.
— Вот именно, — жестко сказал я. — А наши в лучшем случае летают на семьдесят восьмом. И когда начнется война, наших мальчишек будут сбивать, как куропаток, просто потому, что у «Мессершмиттов» и «Юнкерсов» моторы будут мощнее. А авиационный двигатель сейчас — это основа основ. Будут сильные моторы — будет превосходство в воздухе, будет победа. Нет — нет. Владимир Николаевич, вы можете ненавидеть большевиков сколько угодно. Но я не верю, что русский офицер Ипатьев хочет видеть немецкие кресты над Петербургом.
Он вздрогнул, как от удара. Патриотическая струна была затронута верно.
— Что вы от меня хотите? — мрачно спросил он, глядя в стол. — Я связан жестким контрактом с UOP. И не могу просто передать вам патенты, — меня засудят и уничтожат.
— Нам не нужны официальные патенты за миллионы долларов, — я доверительно понизил голос. — Нам нужно направление. Принцип. Формула катализатора. Температурные режимы. Остальное наши инженеры додумают сами.
Ипатьев медленно поставил бокал на стол, так и не пригубив. Стекло звякнуло о столешницу в полной тишине. Лицо старого академика окаменело, а в глазах, за толстыми линзами, вспыхнул холодный, злой огонь.
— Направление, говорите? — его голос вдруг стал сухим и жестким, в нем прорезались интонации генерал-лейтенанта Императорской армии. — А я вам скажу направление. Вон. Оставьте меня в покое!
Микоян дернулся, но промолчал.
— Вы просите меня дать вам в руки оружие, — продолжил Ипатьев, и голос его набирал силу. — Но скажите мне, милостивые государи, по какому праву вы им владеете? Кто вы такие? Вы — узурпаторы.
У Микояна побелели костяшки пальцев, сжимавших ножку бокала. Ипатьев же говорил, распаляясь все сильнее и сильнее.
— Вас никто не выбирал! Русский народ не давал вам мандата на правление. Вы разогнали Учредительное собрание штыками пьяных матросов. Вы захватили власть силой, как бандиты с большой дороги, и удерживаете её страхом. Вы превратили великую Империю в концлагерь, где эффективность заменена штурмовщиной, а справедливость — расстрельными списками.