Сталин долго молчал, вертя в пальцах свою трубку. Затем он посмотрел на Ворошилова.
— Клим, дай ему самалет. Пусть прадувает.
Через несколько дней на заснеженном, продуваемом всеми ветрами летно-техническом поле аэродрома в Монино, главной базы тяжелой бомбардировочной авиации, развернулось невиданное действо. Громадный, неуклюжий четырехмоторный ТБ-3, похожий на доисторического ящера, стоял на специальных колодках, намертво принайтованный к бетонным плитам аэродрома. А в нескольких десятках метров перед ним, на ажурной металлической ферме, был установлен изящный, хищный силуэт полноразмерного деревянного макета нашего будущего истребителя.
Вокруг суетились инженеры в промерзших валенках и полушубках. Яковлев, с красным от мороза лицом, лично проверял крепление датчиков и тонких, шелковых ленточек, наклеенных по всей поверхности макета. Я стоял чуть поодаль, кутаясь в воротник шинели, и чувствовал себя режиссером какого-то абсурдистского театра.
— От винтов! — раздалась команда.
Один за другим, с оглушительным, раздирающим уши ревом, ожили четыре мотора бомбардировщика. Снежный вихрь, поднятый воздушным потоком, ударил в лицо, заставив зажмуриться. Снег летел сплошной стеной, напрочь скрывая макет.
— Давай, понемногу! — крикнул я, махая рукой.
Рев моторов усилился, превращаясь в сплошной, вибрирующий гул, от которого, казалось, дрожала земля. Снежная пелена стала настолько плотной, что в ней едва угадывался темный силуэт самолета. Инженеры, стоявшие у лебедок, пытались запустить дымовые шашки, чтобы визуализировать потоки, но дым мгновенно рассеивался в этом рукотворном буране.
— Максимальный! — проревел Яковлев.
Моторы взвыли на полную мощность. Поток воздуха достиг, по расчетам, двухсот пятидесяти, может, двухсот восьмидесяти километров в час. Макет на своей ферме задрожал, затрясся. Шелковые ленточки на его поверхности превратились в одну сплошную, трепещущую серую массу. Приборы, подключенные к датчикам, лихорадочно задергались.
Мы «продували» его почти час, меняя угол атаки, поворачивая макет. Инженеры, рискуя быть сдутыми, подбегали, чтобы что-то поправить, и тут же отскакивали назад. Когда моторы наконец смолкли, и снежная буря улеглась, наступила оглушительная тишина.
Вечером, в тепле штабного барака, мы разбирали полученные данные. Яковлев, черный от копоти и усталости, но с горящими глазами, раскладывал на столе осциллограммы.
— Кое-что мы все-таки получили, Леонид Ильич, —возбужденно говорил он. — Общая картина обтекания ясна. Есть проблемы с зализом крыла, вот здесь, видите, срыв потока начинается раньше, чем мы думали. И с фонарем надо поработать, он дает сильные завихрения.
Он был оптимистом. Но я, глядя на эти рваные, нечеткие кривые на бумаге, понимал, что все это — лишь жалкие крохи. Мы работали вслепую. Мы пытались угадать поведение самолета на скорости в шестьсот километров в час, обдувая его потоком в двести пятьдесят. Это было все равно что пытаться предсказать поведение океанского лайнера, тестируя его модель в дачном пруду.
Эксперимент доказал лишь одно: без настоящей, большой аэродинамической трубы наш истребитель был обречен. Мы не могли рисковать, строя его на основе этих гаданий на кофейной гуще. А трубы не было. И не предвиделось в ближайшие годы. Тупик. Полный и окончательный.
В ту ночь я почти не спал. Мысль о том, что весь проект, в который было вложено столько сил, за который я отвечал головой, зашел в непробиваемый технологический тупик, была невыносимой. Я снова и снова прокручивал в голове варианты, и каждый из них был хуже предыдущего. Ждать, пока построят нашу трубу, было равносильно самоубийству. Строить самолет вслепую, на основе данных «продувки» за бомбардировщиком, — авантюра, которая почти наверняка закончится катастрофой первого же прототипа и моим собственным расстрелом.
И тут, в предрассветной серой мути, когда мозг уже был полностью выжжен бесплодными поисками, в сознании вспыхнула одна, совершенно дикая, безумная, почти немыслимая идея. А что, если?..
Если у нас нет нужного инструмента, значит, нужно использовать чужой.
Идея была настолько дерзкой, что от нее перехватило дыхание. Провести секретные испытания модели нашего новейшего, сверхсекретного истребителя за границей. В аэродинамической трубе потенциального противника. В Америке.
Это было абсолютное безумие. Это шло вразрез со всеми мыслимыми правилами секретности и конспирации. Но чем больше я думал об этом, тем яснее понимал, что другого выхода у меня просто нет. Это был единственный, последний, отчаянный шанс.