– Аделе и неизвестный. Седьмой.
– Если только в ту ночь там не был кто-то еще. – Харри смахнул пепел с сигареты.
– Где туалет? – спросила Кайя.
– До конца коридора и налево.
Он смотрел, как сигаретный дым поднимается к абажуру. Ждал. Не услышал, как хлопает дверь. Встал и пошел за ней.
Она стояла в коридоре и смотрела на дверь. Даже в полутьме он разглядел, как она сглатывает слюну, как блестят ее острые зубки. Он положил руку ей на спину и сквозь одежду почувствовал, как сильно колотится сердце.
– Хочешь, я открою?
– Ты, наверное, думаешь, я ненормальная, – сказала она.
– Все мы ненормальные. Открываю. Хорошо?
Она кивнула, и он открыл дверь.
Когда она вернулась, Харри сидел у кухонного стола. Она надела плащ.
– Мне пора домой.
Харри кивнул и вышел за ней в коридор. Смотрел, как она надевает сапоги.
– Так бывает, только когда я устала, – сказала она. – Я имею в виду двери.
– Знаю, – сказал Харри. – У меня все то же с лифтами.
– Правда?
– Да.
– Расскажи.
– Как-нибудь в другой раз. Кто знает, может, еще увидимся.
Она замолчала. Долго застегивала молнию на сапогах. Потом резко выпрямилась и оказалась так близко, что до него, как эхо, донесся ее запах.
– Расскажи сейчас, – потребовала она, и что-то странное, диковатое блеснуло в ее глазах.
– Ладно, – сказал он и почувствовал покалывание в кончиках пальцев, словно отогревались замерзшие руки. – В детстве у моей младшей сестры были очень длинные волосы. Мы навещали в больнице мать и собирались спуститься на лифте. Отец ждал внизу, он не переносил больницы. Сестрёныш стояла слишком близко к кирпичной стене, и волосы застряли между стеной и лифтом. А я так перепугался, что не мог пошевелиться. Стоял и смотрел, как ее тянет за волосы.
– И что было дальше? – спросила она.
«Мы стоим слишком близко друг к другу, – подумал он. – У самой демаркационной линии. И оба это знаем». Он перевел дух.
– Она потеряла часть волос. Но они отросли. А я… потерял кое-что другое. И это не отросло.
– Тебе казалось, что ты ее предал.
– Это факт, я ее предал.
– А сколько тебе тогда было?
– Достаточно, чтобы предать. – Он улыбнулся. – Ты не думаешь, что для одной ночи хватит самобичевания? Моему отцу понравилось, что ты сделала книксен.
Кайя тихо рассмеялась:
– Спокойной ночи. – И сделала книксен.
Он шагнул вперед и открыл ей входную дверь:
– Спокойной ночи.
Она вышла на лестницу и обернулась.
– Харри?
– Да?
– Ты не чувствовал себя одиноким в Гонконге?
– Одиноким?
– Я смотрела на тебя, когда ты спал. Ты выглядел таким… одиноким.
– Да, – сказал он. – Я был одиноким. Спокойной ночи.
Они простояли чуть дольше, чем следовало, – на полсекунды. На каких-то пять десятых секунды раньше – и она бы уже спускалась по лестнице, а он шел назад, на кухню.
Ее руки сомкнулись вокруг его шеи, потянули его голову вниз, а сама она встала на цыпочки. Ее глаза затуманились, превратились в одно мерцающее озеро, прежде чем она их закрыла. Ее губы были полуоткрыты, когда встретились с его губами. Она держала его так, и он не двигался. Ему чудилось, будто кто-то бьет его кинжалом в живот, будто он принял морфий.
Она отпустила его.
– Приятных снов, Харри.
Он только кивнул в ответ.
Она повернулась и пошла вниз по лестнице. Он переступил порог, тихо закрыл за собой дверь.
Он успел убрать со стола, сполоснуть кофейник и поставить его на место, когда раздался звонок.
Он пошел открывать.
– Я кое-что забыла, – сказала она.
– Что? – спросил он.
Она подняла руку и провела ладонью по его лбу.
– Как ты выглядишь.
Он притянул ее к себе. Ее кожа. Запах. Он падал, и это было чудесное, головокружительное падение.
– Я хочу тебя, – прошептала она. – Хочу заняться с тобой любовью.
– А я с тобой.
Они отпустили друг друга. Посмотрели друг другу в глаза. Внезапно все стало таким торжественным, и на мгновение ему показалось, что она раскаивается. И он сам раскаивается. Потому что это было чересчур, да и чересчур быстро. И чересчур много было всего другого, слишком много лишнего, слишком много прошлого, слишком много разных веских доводов. Но она все равно взяла его за руку, почти боязливо, прошептала «пойдем» и стала подниматься по лестнице. Он шел за ней.
В спальне было холодно и пахло родителями. Он включил свет.
Большая двуспальная кровать была убрана, на ней лежало два одеяла и две подушки.
Харри помог ей поменять постельное белье.
– На какой стороне он спал? – спросила она.
– Вот на этой, – показал Харри.
– И он продолжал спать тут, когда ее не стало, – сказала она словно себе самой. – На всякий случай.