– Мы узнаем, что она помнит, когда свидетельница вернется из Ховассхютты, – сказал Бельман и наклонился к микрофону с логотипом NRK. Государственное телерадиовещание. Его принимают по всей стране. – Она едет с одним из самых опытных наших следователей и пробудет там сутки.
Он взглянул на Харри Холе, который стоял в самом конце зала. Харри едва заметно кивнул. Он понял смысл послания. Сутки. Двадцать четыре часа. Блюдо выложено на тарелку и подано к столу. Взгляд Бельмана заскользил дальше. Наткнулся на Пеликаншу. Она одна возражала против их плана, доказывала, что это просто неслыханно и они не имеют права сознательно вводить прессу в заблуждение. Тогда он объявил перерыв и переговорил с ней с глазу на глаз. После чего она присоединилась к большинству. Нинни предложила задавать вопросы. Публика в зале оживилась, Микаэль Бельман расслабился и приготовился давать расплывчатые ответы, используя пригодную во всех случаях формулировку «на данном этапе расследования мы не вправе разглашать эту информацию».
Ноги у него так замерзли, что он их совсем не чувствовал. Как такое возможно? Ведь все остальное тело горело. Он так кричал, что совсем потерял голос, глотка пересохла и превратилась в одну сплошную рану, в которой кровь сгорела и стала красной пылью. Пахло палеными волосами и горелым салом. Печь прожгла фланелевую рубашку насквозь, прожгла спину, и, пока он кричал не переставая, они сплавились воедино. Сам он расплавился, словно оловянный солдатик. Когда он почувствовал, что боль и жар поглощают его сознание и наконец-то он вот-вот впадет в спасительное беспамятство, он неожиданно очнулся. Мужчина вылил на него ведро холодной воды. Боль на секунду отступила, и он вновь разрыдался. Потом услышал, как между спиной и печкой шипит кипящая вода, и боль вернулась с новой силой.
– Еще воды?
Он поднял на него глаза. Мужчина стоял над ним с полным ведром. Туман, застилавший глаза, рассеялся, и пару секунд он видел его совершенно отчетливо. Отсветы пламени в поддувалах печки плясали у него на лице, на лбу блестели капельки пота.
– Все очень просто. Мне нужно узнать только одно: кто это? Кто-то из полиции? Кто-то из тех, кто был той ночью в Ховассхютте?
Он прорыдал:
– Какой ночью?
– Ты знаешь какой. Почти все они сейчас мертвы. Давай.
– Я не знаю. Поверь, я не имею к этому никакого отношения. Воды. Будь так добр. Будь так…
– …добр? Как… добр?
Запах. Запах его плоти, его горящего тела. Он сумел выдавить из себя лишь сиплый шепот:
– Там был… только я.
Вкрадчивый смех.
– Здорово. Надеешься заставить меня поверить, будто готов сказать все, лишь бы боль стала меньше. Поверить, что ты не в состоянии выкашлять имя полицейского, с которым ты связан. Но я знаю, ты способен вытерпеть больше. Ведь ты из выносливых.
– Шарлотта…
Мужчина замахнулся кочергой. Он даже не почувствовал удара. Лишь на секунду, восхитительно долгую секунду, свет померк у него перед глазами. А потом эта адская боль вновь поглотила его.
– Она мертва! – прорычал мужчина. – Придумай что-нибудь получше!
– Я имел в виду ту, другую, – сказал он и попытался заставить мозги работать. Он же помнил это, у него была хорошая память, почему же она подводит его сейчас? Неужели он и вправду настолько плох? – Она австралийка.
– Врешь!
Он почувствовал, что в глазах снова все поплыло. Новый холодный душ. Короткое просветление.
Голос:
– Кто? Как?
– Убей меня! Пощади! Я… ты же знаешь, я и не думаю никого защищать. Господи Исусе, зачем это мне?
– Ничего я не знаю.
– Так почему же ты не хочешь просто убить меня? Я убил ее. Слышишь? Сделай это! Отомсти!
Мужчина отставил в сторону ведро, плюхнулся в кресло, наклонился, упершись локтями в подлокотники, а подбородком – в скрещенные кулаки, и медленно ответил. Как будто не слышал того, что ему говорили, а думал о чем-то совсем другом:
– Знаешь, я столько лет мечтал об этом. И сейчас, когда мы здесь… я надеялся, что это будет… вкуснее.
И он еще раз ударил его кочергой. Потом склонил голову набок и посмотрел на него. С кислой, недовольной миной воткнул кочергу ему в бок, будто пробуя.
– Может, мне просто фантазии не хватает? Может, этому блюду недостает приправы?
Что-то заставило его обернуться. Звук радио. Слишком тихий. Мужчина подошел поближе и прибавил громкость. Новости. Где-то в обширном помещении звучали голоса. Ховассхютта. Свидетельница. Следственный эксперимент. Он настолько замерз, что вообще не чувствовал ног. Закрыл глаза и снова стал молиться своему богу. Он уже не просил избавить его от боли. Молил о прощении, о том, чтобы кровь Иисуса искупила все его грехи, чтобы груз того, что он совершил, лег на чужие плечи. Он лишил жизни. Да. Он сделал это. И просил, чтобы ему дали омыться в крови прощения. А потом умереть.