Анна глубоко вдохнула, закрыла глаза. Впервые за долгое время её душа была спокойна. Она думала, что их жизнь теперь размеренна, тиха, свободна от прошлого. Но прошлое само находило дорогу к ним.
Днём, когда Анна возвращалась с занятий с детьми, она заметила незнакомого мужчину. Он стоял возле кузницы, беседуя с местными мужчинами. Александр, вытирая руки от пыли и сажи, хмурился, но слушал его внимательно.
Анна почувствовала лёгкую тревогу. Она подошла ближе, ловя фразы разговора.
— …издалека я, из города, — говорил купец. — Доставляю товары, письма передаю.
Он достал из своей сумки два конверта, сложенные аккуратно, перевязанные простой верёвочкой.
— Вот, сказали передать.
Анна задержала дыхание.
Письма.
Один пергамент был запечатан красным сургучом — письмо для Александра.
Второй был менее формальным, но тоже запечатан тщательно — для неё.
Анна взяла письмо, чувствуя, как её пальцы дрожат.
Она знала этот почерк.
Графиня Орлова.
Её тело напряглось, сердце гулко застучало в груди.
Она подняла взгляд на Александра, но он уже смотрел на неё. Его глаза были холодными и настороженными.
Когда купец ушёл, оставив письма, Александр повернулся к Анне.
— Она опять пытается вернуть меня, — сказал он тихо, сдержанно.
В его голосе не было ни гнева, ни страха. Просто усталость.
Анна сжала письмо в ладонях.
— Ты откроешь его?
Александр покачал головой.
— Зачем? Я знаю, что там. Угрозы, просьбы, лживые слова.
Анна встретилась с его взглядом.
— Ты ведь не можешь быть уверен.
Он сжал челюсти, затем выдохнул.
— А ты?
Анна заколебалась. Она боялась узнать, что графиня написала ей.
Что если это оскорбления?
Или ложные уговоры?
Или…
Что-то, что заставит её усомниться в своём выборе?
Но в глубине души она знала, что должна прочитать это письмо. Она хоть раз в жизни хотела услышать, что скажет графиня, когда у неё больше нет власти над ней.
Анна глубоко вдохнула.
— Давай откроем их вместе.
Александр замер, а затем медленно кивнул.
Он протянул руку, взял её ладонь в свою, сжимая слегка, будто напоминая, что она не одна.
— Хорошо.
Анна кивнула, сжав в пальцах конверт.
Её сердце стучало гулко.
Что же скажет прошлое, заглянувшее в их новую жизнь?
В доме было тихо. Только пламя свечи лениво колыхалось в воздухе, отбрасывая золотистые отблески на стены. Анна сидела за столом, руки сжимали письмо. Напротив неё Александр неспешно, но твёрдо разрывал сургучную печать.
На его лице не было эмоций — ни страха, ни злости. Только усталость человека, который слишком долго боролся с прошлым. Письмо развернулось мягким шелестом, и Александр начал читать.
Письмо графини.
"Сын мой."
"Я долго думала, стоит ли мне писать это письмо. Я знаю, что ты не хочешь его читать, но если всё же читаешь — знай: я не жду твоего прощения."
"Я потеряла тебя ещё до того, как ты ушёл."
"Я думала, что защищаю нашу семью. Думала, что делаю правильный выбор. Но, кажется, я ошиблась."
"Ты был для меня наследником, гордостью, будущим нашей фамилии. Но ты выбрал другое будущее. Я не понимаю его, но… я признаю его."
"Я не могу быть рядом, но, если бы могла вернуть время назад… возможно, я поступила бы иначе."
"Я знаю, что ты не простишь меня. Но знай — я не желаю тебе зла."
"Графиня Орлова."
Анна молча смотрела на него, ожидая реакции. Но Александр не дрогнул. Он медленно сложил письмо, затем взял свечу и поднёс к краю бумаги. Огонь заплясал, охватывая пергамент.
Анна прикрыла рот ладонью, наблюдая, как письмо сгорает, превращаясь в пепел.
— Ты… — прошептала она.
Александр поднял на неё спокойный взгляд.
— Теперь это больше не имеет значения.
Анна не знала, что сказать. Она ждала гнева, боли, хоть какого-то возмущения. Но он просто был свободен.
Окончательно и бесповоротно.
Комната была наполнена тишиной. Только пламя свечи лениво дрожало, отбрасывая тёплый свет на деревянные стены.
Анна сжимала письмо в руках, её пальцы дрожали, хотя она не хотела этого показывать. Она глубоко вдохнула, пытаясь успокоить себя. Но что-то внутри сжималось от тревоги. Графиня Орлова никогда не писала ей писем.
Зачем она это сделала сейчас?
Александр молчал, наблюдая за ней с той самой непроницаемой сосредоточенностью, которую он всегда сохранял в моменты, когда эмоции могли взять верх.