— Поздний час, Александр, — её голос был ровным, но холодным, как замёрзший лёд на реке.
Он остановился, не спеша отвечать.
— Я не видел причин возвращаться раньше.
Она медленно сошла с лестницы, приближаясь к нему, и мягкий свет свечей выделил жёсткие линии её лица.
— Ты был в деревне? — в её голосе не было вопроса.
Александр не стал отрицать.
— Да.
Графиня чуть склонила голову, её пальцы едва заметно сжались на тонкой ткани халата.
— Ты понимаешь, что твои действия вызывают ненужные разговоры?
Александр подавил усмешку.
Разговоры.
Она боялась не слухов.
Она боялась, что слухи окажутся правдой.
— Я не скрываюсь, — сказал он спокойно, глядя ей прямо в глаза.
— Но и не объясняешься.
Он отступил на шаг, чувствуя, как его затапливает невыразимое раздражение.
— Мне нечего объяснять.
Графиня пристально смотрела на него, её губы плотно сжались.
— О, я думаю, объяснить есть что. Например, почему мой сын проводит ночи в деревне, в доме девушки, которая ему не ровня?
Это был удар. Грубый, рассчитанный, точный.
Александр напрягся, но не отвёл взгляда.
— Твой сын может проводить время там, где хочет.
— Нет.
Её голос срезал воздух, как кинжал.
— Ты принадлежишь своей семье. И ты знаешь, что твои поступки отражаются на её чести.
Александр сжал челюсть, чувствуя, как внутри него загорается злость.
— Честь? — повторил он, подавляя горький смех.
Графиня не дрогнула.
— Ты понимаешь, как далеко это зашло? Завтра семья твоей невесты ожидает, что ты объявишь день свадьбы. Ты думаешь, что они потерпят унижение? Ты думаешь, что я позволю тебе разрушить свою судьбу из-за девушки, которая не стоит даже одной нитки на твоём камзоле?
Гнев поднялся внутри Александра стремительно, как волна перед бурей.
— Ты говоришь о разрушенной судьбе? — его голос звенел от напряжения. — Разве моя судьба — это марионетка в твоих руках? Разве я не имею права выбирать?
Графиня не отступила.
— Выбирать? — её голос стал ещё тише, ещё опаснее. — Ты уже сделал свой выбор. Ты родился в этой семье. Твоё будущее давно решено.
— А если я не согласен?
— Тогда ты перестанешь быть моим сыном.
Слова упали в воздухе тяжёлым грузом, и холод, что пронизывал усадьбу, вдруг показался тёплым по сравнению с её взглядом.
Александр медленно вдохнул, чувствуя, как в груди что-то сжимается, но уже не дрожит. Он ждал этого. Ждал всю жизнь.
— Что ж, мать, — его голос был ровным, но в нём не осталось прежней покорности.
Он смотрел на неё не как на родителя. А как на женщину, которая всегда держала его на цепи.
— Тогда, боюсь, ты потеряешь сына.
Александр чувствовал, как внутри него что-то ломается, что-то, что держало его на месте всю жизнь. Слова графини всё ещё звенели в воздухе, как раскалённый металл, брошенный в холодную воду.
"Тогда ты перестанешь быть моим сыном."
Эти слова не удивили его. Он ждал их, чувствовал, что этот момент неизбежен. Но когда они были произнесены вслух, они ударили больнее, чем он ожидал. Больнее, чем любые удары, что он когда-либо получал. Он вырос с мыслью, что его будущее принадлежит не ему. Что его обязанности важнее чувств, что его долг перед семьёй превыше желаний.
Он смирился с этим, но никогда не принимал это по-настоящему. И вот сейчас, в этот самый момент, он наконец сделал выбор.
Но цена этого выбора оказалась слишком высокой.
Он смотрел на мать, но не видел в её глазах боли.
Только лёд.
Только разочарование.
Только чистый, выверенный расчёт.
Она не сомневалась в своих словах.
Не дрогнула, не заколебалась.
"Ты не мой сын."
"Ты выбираешь грязь вместо крови."
"Ты позор семьи."
Все эти мысли читались в её взгляде, и это было хуже, чем слова. Потому что он знал, что она действительно готова отказаться от него, если он не подчинится.
— Ты ведь понимаешь, что у тебя больше ничего не останется? — её голос был ровным, но в нём скользило нечто, похожее на предупреждение.
Александр медленно вдохнул, стараясь подавить ту боль, что застряла в горле.
— Останется.
Графиня насмешливо вскинула бровь.
— И что же?
Он молчал мгновение, но затем спокойно произнёс:
— То, что я выберу сам.
Она смотрела на него несколько долгих секунд, затем медленно покачала головой.
— Какой же ты наивный, Александр…
Она повернулась, словно разговор был окончен, но он не дал ей уйти.
— Помолвка будет разорвана.