Химари помнила, как Хайме качал ее здесь такими же осенними вечерами. Она делала вид, что ей все равно, что ей наплевать на его старания, хотя ей безумно нравился свистящий в ушах ветер. Хайме подхватывал ее, невесомую, и поднимал в воздух, усмехаясь. Он твердил «Я знаю, что тебе нравится». И она сдавалась, заливаясь смехом.
Кошка помнила, как он бесшумно подкрадывался к ней, когда она сидела на самом краю, наваливался сверху, а она возмущенно пищала и грозилась порвать его в клочья. Хайме никогда не слушал угроз, позволяя себе щекотать ее и трепать прически, которые она делала несколько часов.
Он забирался на яблоню и дразнил ее оттуда — «Что ты за кошка?! Лазить по деревьям не умеешь!». И она шипела, нервно снимая пять слоев одежды и забиралась к нему в одних штанах, кидалась душить с криками «Облезни! Чтоб ты грохнулся!». А он накрывал ее сверху своим кимоно и крепко обнимал, не давая брыкаться.
Сколько же терпения и прощения было в нем, что он выносил ее несколько веков, и все так же любил, все так же баловал и заботился.
Хайме срывал самые красивые яблоки и дразнил ее, поднимая их выше головы. И она прыгала возле него, едва доставая до плеча. Он думал, что злит ее. Но Химари знала, что один удар, и это яблоко она будет грызть, сидя на его спине и не давая даже пошевелиться. Но все равно продолжала прыгать, возмущенно мявкая и повторяя «Отдай! Отдай!».
Химари с силой стиснула собственные плечи, вдохнув запах горького шоколада. Хайме больше не было. Никто больше не обнимал и не целовал. Она никому и никогда не была нужна так, как ему. Сейчас она это понимала. Вот только теперь, когда она так нуждалась в нем, в его любви, в его тепле, его не было рядом. И никогда не будет. Больше никто не укроет ее плечи и не станет дразнить яблоками. Больше никто ее так не полюбит. И больше никого на свете она не сможет любить так же, как его.
С самой верхушки могучей яблони сорвалось спелое яблоко. С шорохом листьев промахнуло мимо ветки с качелями и упало кошке в ладони. Химари провернула его в руке, любуясь, как отливает лиловым бок зрелого яблока в слабых лучах уходящего солнца. Наливное, пунцово-алое, твердое. Кошка улыбнулась теплым воспоминаниям и откусила кусочек. Ей казалось, что с того света муж преподнес ей лакомый подарок.
Но пора было идти и, ловко соскользнув с качели, Химари направилась обратно к дому.
Напротив самого входа полулежал, облокотившись на старое дерево, обглоданный временем и насекомыми скелет. Ржавый клинок торчал меж сломанных ребер, навсегда пригвоздив к земле. Черепушка держалась лишь на высохших связках, одежда, изъеденная молью, висела грязными выцветшими тряпками. Истинная неумолимая мощь природы — даже трава проросла сквозь тело, почти полностью скрыв в своих зеленых объятьях. Не будь меча, и никто бы не заметил труп. Химари шагнула было, но, споткнувшись, остановилась. Под ногами в траве и мхе угадывались кости от осыпавшихся крыльев. И даже вышитый императорский герб на форме скелета вторил все то же — мертвый ангел в кошкином саду пролежал больше двадцати лет. Глубоко вздохнув, Химари коснулась пальцами навершия меча в виде кошачьей головы. Самый любимый клинок ее дочери, драгоценный подарок на первое воскрешение, теперь был просто ржавой железкой. И до того это стягивало грудь изнутри, что не было сил даже плакать. Они убили ее! Убили! Убили! Они забрали прекрасную Тору, и даже в уцелевших архивах о ней не было ни слова. Ни о ком из них. Ни о дочери, ни о сыновьях, ни о муже. Сколько ни билась Химари, она не нашла ничего. И никого, кто бы мог знать. Словно их никогда и не существовало. Словно целых столетий просто не было.
Вот только ржавый меч торчал из земли, всем своим существом доказывая, что было. Там же, в траве, лежало и другое оружие, навеки потерявшее своих хозяев. Драгоценные, самые любимые, дети были просто мертвы. И даже не здесь, а где-то так далеко, что не достать, не узнать, и даже не похоронить.
Может, Химари и смогла успокоиться, качаясь над пустотой обрыва, но вид меча Торы вернул ее в тот день.