Стоило кошкам уйти на достаточное расстояние, как Люция направилась к Еве. Приперла ее к дереву и наклонилась, заглядывая в глаза. Ева вжала голову в плечи и захлюпала носом.
— Что это, черт возьми, было? — зашипела фурия, заставляя паучонка смотреть ей в глаза.
— Волки, — промямлила Ева.
— Ты ведь знала, что они придут, бестолковая ты провидица! Почему мне не сказала? — она была в бешенстве. Этот же взгляд паучьих глазенок был ей чертовски знаком, догадка пришла сама собой. — Что, захотелось побыть спасительницей? Убийцей? Сильной и способной защитить остальных? — рыкнула она, задирая Евину голову за подбородок.
Ева испуганно зажмурилась и с усилием кивнула.
Люция обреченно выдохнула и отпустила перепуганного паучонка. Что делать дальше, она не знала. Ее все бесило и обижало до глубины души. Она понимала, что не стоит срываться на Еве. Махнула рукой и ушла в лес собирать стрелы, целые еще могли пригодиться. Паучонок потопталась у дерева и кинулась следом.
Вытаскивать болты из трупов было неудобно, приходилось проворачивать по оперению и, упершись ногой, тянуть. Но это успокаивало, а испорченные стрелы, угодившие в кости, можно было ломать голыми руками — от этого становилось еще лучше. Ева волочилась следом, подбирая иглы, что-то бормотала, бурчала, и, наконец, не выдержала.
— Я хотела быть похожей на тебя! — выпалила она, сжав кулаки.
Люция выпрямилась, неторопливо осмотрела стрелу и сунула в колчан. Глубоко вздохнула и повернулась к Еве.
— Ты понимаешь, что в убийствах нет ничего прекрасного? — тихо спросила и поджала губы. — Это чья-то смерть. Кто-то жил, мечтал, верил, пока тебе не захотелось это изменить?! — с грустью посмотрела на Еву. Неужели она не понимала этого? Ведь это даже не воины были — обычные люди, мечтающие о спокойной жизни, не более.
Но Ева понимала, прекрасно понимала. А вот нотация ее злила.
— Но ты сама ведь любишь убивать! Ты любишь войну! Ну, скажи, что нет?! — паучонок швырнула иглы в землю и пошла обратно к нодье и кошке.
— Да, люблю, — честно призналась Люция, помогая ногой себе вытащить очередной болт.
Ева остановилась. Потопталась на месте, обернулась.
— Я просто хотела быть, как ты, — развела руками, боясь поднять глаза.
Люция понимающе кивнула, поджав губы. Паучонок продолжала.
— Я хочу такую же жизнь, как у тебя! — она умоляюще посмотрела на небо сквозь верхушки елей, словно только оно и могло это исправить. — Не бояться ничего и никого! Не бояться, что кто-то сделает больно. Защищать тех, кто дорог! Отстаивать свои права! Быть важной! Быть известной! Чтобы одно мое имя вызывало у людей восхищение! — тараторила она, вытирая слезы. — Я хочу быть такой же сильной, чтобы на меня можно было положиться! Такой же храброй.
— А я хочу такую жизнь, как у тебя! — огрызнулась Люция.
Ева опешила.
— Что? — переспросила, не веря своим ушам.
Люцифера с треском сломала стрелу о колено, хмыкнула, глядя на застывшую Еву.
— Я хочу знать родителей, произведших меня на свет, какими бы они ни были, — пожала плечами. — Я хочу жить, зная, что будет завтра. Даже если там снова придется делать то же, что и вчера — говорить идиоту, что его ждет. Я хочу, чтобы ради меня сама госпожа Химари билась насмерть! — вскрикнула она, махнув рукой в сторону лагеря. — Я хочу быть любимой. Чтобы меня не использовали каждую минуту моей жизни, не вили веревки, не пытали, не травили, не мучили. Я хочу, чтобы мне не снились кошмары, которые не описать словами, — ее била дрожь. — Я не хотела убивать, воевать, бороться. Но у меня не было шанса выжить иначе. И это — все, что я умею, — она запнулась, подняла руки к глазам и стала перечислять, загибая пальцы. — Я умею читать, немного медленно, правда. Писать, шевеля непослушными пальцами. И лишать жизни — мастерски. В шахматы играю неплохо. Вот и все, что я могу, — усмехнулась, глянув на Еву. — Люблю ли я это? Люблю, потому что не знаю ничего иного. А если не любить то, что у тебя есть — лучше и не жить вовсе.
— Прости, — Ева опустила глаза. Ей стало все понятно. И безумно стыдно.
— Что? – не расслышав, переспросила Люция.
— Прости. Я, наверное, не хочу твоей жизни, — паучонок опустила глаза и стала перебирать в руках комок паутины. Успокаивало, занятые руки отвлекали. И это искусственное спокойствие придавало сил. — Я просто внимания хотела. Ты игнорируешь меня. Я, — она запнулась, вытерла рукавом глаза. — Я хотела, чтобы ты заметила меня, похвалила, полюбила, словно я тебе дорога. Мама никогда меня не любила. А ты... ты забрала меня, кормила, давала кров. Ты была мне как мать или старшая сестра. Я думала...