Он качнул головой, и лиловая пыль посыпалась в его волос.
- Как был ты зол. Как ненавидел меня. Как был… напуган? – он усмехнулся кончиками губ. – Ты кричал в белоснежной пустоте, ты швырял в меня свою ярость, не давая опомниться. Ты лгал, что создал мир – вечную бесконечную игрушку для меня, для нас. Ты лгал, ибо она была лишь твоей попыткой к бегству… Я вопрошал, а ты отвечал, гневаясь на меня все сильнее. Ты не мог понять, как посмел я отвергнуть твой подарок, как посмел я желать пустоты.
С глухим щелчком кристальное яблоко сорвалось с ветки и, ударившись оземь, рассыпалось на тысячи осколков.
- Я учил тебя, каким должен ты быть. Я кричал, ненавидел, указывал, спорил. Ты долго слушал. Я укорял тебя в гордости, я просил показаться мне. И ты вдруг спросил – какой ты есть. Я искал твой образ в памяти по голосу, пытаясь дать тебе внешность по подобию своему же. Я определил твое естество, как сумел. И ты явился мне в точности таким же. На троне, в белоснежных одеяниях, седобородым старцем посреди пустоты. Глаза твои смеялись надо мной, но ты словно чего-то ждал. Я словно должен был что-то сказать. И я сказал. Признался, без капли лукавства, что ненавижу созданный тобой ад, театр избалованного Бога. Ты отвечал, что любишь твое творение. Мы спорили вечность.
Сердце его гулко отсчитывало удары, будто это и впрямь было важно. Словно это действительно было нужно.
- Ты проиграл. Мне так казалось. Мы вмиг волею твоей поменялись местами. И вот я восседал на твоем троне, дрожа от ужаса и восхищения обуревавшей меня мощи. Ты отдал мне свой ад, свое треклятое колесо мучений. Ты обернулся женщиной и ушел в созданный тобою мир. Ты ушел умирать. Ты проклял меня, навеки предал, ты обрек меня на свою жизнь. Ты заставил меня смотреть на бесконечный театр. Вечно смотреть на то, отчего я бежал. Ты сделал меня собою. И это было худшим из проклятий. Я искал пустоту, а должен был жить. А ты, тот, кого я ненавидел, нашел спасение в смерти. И я искал способ тебе отомстить.
***
Люция вошла в храм следом за кошкой. Подняла фонарь на вытянутой руке, и огляделась в поисках Химари. Лиловый свет освещал не больше метра вокруг, и гарпия потерла фонарь рукавом куртки. Стало видно чуть лучше; презрительно фыркнув, Люция поплевала на стекла и протерла снова; потрясла лампу, словно это должно было помочь. Теперь она могла различить в конце зала знакомую фигуру Химари. Той-то легко с кошачьим зрением.
Гарпия задрала голову, вместе с тем подняв фонарь. Высокие потолки практически осыпались, местами было видно лиловые звезды в свете подступающего рассвета. Но в целом — ничего особенного, небо как небо, крыша как крыша. Белые стены, такие же белые круглые колонны. Все, все, до чего мог достать свет фонаря, было белоснежным и лишь немного окрашивалось в лиловый разными фресками. По сероватому, но все же белому, полу вились лиловые трещины. Люция провела по одной такой ногой, счищая слой пыли, и та засияла. Странно.
В войну ангелы устраивали набеги на кошачьи храмы, но Люции не приходилось в них участвовать. Что-то подобное она уже видела — в ангельском храме. Те же колонны, своды, стены. Разве что без фресок и барельефов. Эти здания как будто были построены по одним чертежам, из одних материалов. Выходит, в городе ангелов тоже кошачий храм? Двенадцатый?
Заскрипели высохшие петли, Химари отворила дверь в другом конце зала, и Люция вынуждена была прервать осмотр таинственных узоров и поспешить за ней. В этих стенах проводились те же богослужения? Читались те же молитвы? Люция никогда не верила религиозным сказкам, считая их основой для порядка в империи. Народом было проще управлять с помощью веры, но сложно быть религиозной, надиктовывая тексты Божьей воли.
— Вам же никогда не говорили правду о сотворении мира, верно? — кошка нырнула за дверь следом за Люцией. — И про храмы Самсавеила и наследие кошек тоже никто не говорил?
Ее вопросы были скорее риторическими. Между тренировками и юным крылатым, и охотницам давали уроки «О Мире». Люция знала, что мир создал Бог, но люди были глупы и беспомощны и не могли даже общаться со своим Богом. Тогда он понял, что не сможет ничему их научить, и послал ангела. Настоящего, с шестью крыльями, и свет его озарял все вокруг, и сама природа оживала от одного лишь его дыхания. В последнее Люция с самого начала не верила, какая-то энергия, какие-то живительные реки, какое-то дыхание. Но одно она знала точно — он подарил крылья тем, кого счел достойными. Ведь надо было просветить всю империю, а волю Бога нельзя нести из уст в уста, люди должны сами увидеть Бога и рассказать остальным.