— Еще раз, — кошка положила иглу между пальцами Евы. Взяла ее руку в свою, согнула в локте и немного в ладони. — У тебя две руки, и твои плечи — продолжение каждой. Плечи и метающая кисть должны быть связаны прямой линией, — она выпрямила руку Евы, подняла ее, метя в листву, надавив на другое плечо, повернула, опустила и убрала свои ладони.
Ева, сильно волнуясь, повторила ее движения — руку к груди с иглой, потом резко распрямить в сторону цели, пальцами махнуть в самом конце. Игла упала рядом с деревом. И от охватившего радостного удивления Ева прижала ладонь к губам. Неужели она способна на что-то, кроме бесполезного разглядывания паутины?
— Тренируйся, — Химари погладила Еву по плечу и вернулась к своему дереву.
И Ева усердно метала кошкины иглы одну за другой. Следуя указаниям Химари, старалась выстроить их в линию на стволе дерева; поворачивалась, пытаясь метнуть иглы в разных направлениях. Выходило посредственно, больше половины игл даже не достигали целей, но кошка не обращала на это внимания, давая Еве возможность просто играться.
***
Паучонок обернулась на шорох, поддерживая в пальцах пустые иглы. И замерла. Посреди леса на тяжелых цепях был распят шестикрылый ангел. Висел, подхваченный оковами за руки, с распахнутыми крыльями, обмотанными цепями. И все вокруг него озарялось мощным лиловым светом. Не слепило, не обжигало глаза, а словно грело, подобно солнцу. Это был все тот же серафим, что и всякий раз во снах. Черноволосый, с болезненной кожей, не видевшей солнечного света, худой, с обмотанными серым тряпьем бедрами. Он поднял на нее глаза. Черные, безгранично глубокие, пугающе всезнающие. Он позвал ее по имени. Заглянув в самое сердце, словно пытаясь донести больше, чем мог сказать. Ева знала, что он снова будет звать ее, просить прийти к нему, умолять о прощении, признаваться в любви. И она снова не будет понимать, кто он, зачем зовет ее, что просит простить и почему любит. Он вселял в нее ужас, и она не могла с собой совладать.
— Умри! Умри! Умоляю, умри! — она швырнула в него иглу, еще одну, еще. Зажмурилась, надрывно крича. Рухнула на колени, но не перестала метать иглы.
— Стой! Хватит! — доносилось отовсюду. Но Ева не различала голоса, и не могла вспомнить, что было до появления серафима. Казалось, что не было ничего и никого. Только он, мучающий ее своими видениями.
— Ева! — ее стиснули за плечи, не позволяя поднять руку с иглой. Неужели это ангел вырвался из своих оков?
— Ева! Прекрати! — ее повалили на землю, грубо прижали носом к траве.
И Ева заплакала от собственного бессилия.
— Ева? Ева! — ее развернули за плечо, похлопали по щекам. И паучонок открыла глаза.
Она не могла разобрать ничего вокруг, глаза щипало до слез, мир расползался, не позволяя его разглядеть, ускользал, утекал меж пальцев времени. Все вокруг было залито теплым лиловым светом, охватывающим с ног до головы. Ева не чувствовала себя прежней. Она понимала, что вот есть она, а вот есть мир. Но она была иной. Не было больше теплых бугорков на небе с пузырьками яда, не было еще шести глаз, пальцы стали короче и мягче. И что-то лежало на руках легкой ношей, теплое, родное, любимое. Детский вскрик заставил Еву открыть глаза и посмотреть на свои руки, крепко державшие крылатое дитя. Младенец вертелся, укрытый четырьмя собственными крыльями, морщил круглый носик и щурился на свет.
— Ева? — до боли родной голос раздался над самым ухом.
Ева сделала шаг, не поднимая головы, и припала к любимому мужскому плечу. Довольно улыбнулась, чувствуя себя самой счастливой на свете. Наконец-то страх отступил.
— Я люблю тебя, — прошептала она, прячась в пологе его крыльев. — Не оставляй меня. Не покидай меня. Я хочу всегда быть с тобой.
Ева подняла голову и обомлела, секунду задержалась на черных бездонных глазах, чувствуя, как сердце пропускает удары. Ее обнимал шестикрылый ангел.
И она закричала.
Все рассыпалось, как пыль. Ева орала, чувствуя, как горячие слезы скользят по щекам, мерзко собираясь под подбородком. Всхлипывала, отталкивая свое проклятье, теперь запустившее пальцы в самое сердце. Но он схватил ее за плечи, стиснув больно-больно. И она с толикой ярости взглянула ему в глаза снова. Но они были лиловыми, глубокими, встревоженными. Подведенные черным, с узкой щелочкой-зрачком.
Химари тревожно смотрела на нее. И даже что-то говорила, но голос терялся, тонул в бурлящем шуме, заполнявшим собой, казалось, Евину голову целиком.
— Что случилось? Ты нашпиговала зайца, как ежа. Тебе что-то привиделось? Ты кричала, просила не оставлять тебя, а потом снова кричала. Ева? Все хорошо? Ева?