«Чем я заполняла свою жизнь? Вечной погоней за рублём? Разговорами, выпивкой с подружками по пятницам, тряпками – как далеко, глупо и не нужно это теперь… Витёк! Бедный Витёк! Зачем я стреляла в него? Что хотела доказать? Теперь у него, наверное, нет времени и возможности осознать самого себя, я отобрала эту возможность. По какому праву? А просто обидно стало… ну, глупо ведь. Девчонку эту, синюю от страха, выкинула за дверь, как паршивую собачонку, упиваясь своей властью. Можно было молча проводить без спектакля со стрельбой, швырянием босоножек в спину. Тоже ведь не от добра таким-то паскудством зарабатывает. А главное, жить-то как следует я и не научилась, и ведь никогда не научусь теперь, никогда…»
Вдруг невыносимое беспокойство овладело всем её существом. Среди грохота незримого водопада стал пробиваться тоненький плач. Да, это был голос Славика. Он звал маму, ему было холодно и одиноко.
Тонкая кромка, на которой стояли обречённые пленники, была узкой и каменистой, шаг вперёд – пропасть, шаг назад – тоже. Время повисло на ними как занесённый в драке беспощадный кулак, который летит, чтобы уничтожить и никогда не долетает. «Как же, я могла бросить кровиночку мою одного нос к носу с жестоким беспощадным миром. Просто убегала от проблем, а куда пришла? Те земные проблемы показались теперь пустяком, а вот, поди, попробуй отсюда их решить, как поможешь теперь сыну, а никак…» Никак… как… кап… кап…
«Что ж это прям в голову тюкает? Вода в кране капает», – Лерка очнулась в больничной палате, почему-то туго прибинтованной к древней койке с провисшей панцирной сеткой. Над ней сидел Витёк. Он был какой-то дёрганный и взъерошенный, но главное, живой!
– Не бойся, я следаку сказал, что сам нечаянно в себя выстрелил, когда пистолет чистил.
– Поверил?
– Нет, кажется… главное, дело не стал заводить. Ты прости меня, дурака, ведь даже и не знал, как я тебя на самом деле люблю… Простишь?
Лерка отвернулась к облупленной стене, но не для того чтобы продемонстрировать презрение неверному супругу, а чтобы не показать ему счастливой улыбки, чтоб не расслаблялся раньше времени.
Интервью у Лерки брали прямо в больничном коридоре. Антураж, как говорится, был весьма подходящим.
– И вновь мост самоубийц! Серия необъяснимых роковых суицидов, всколыхнувших наш доселе спокойный город, продолжается. Сейчас мы имеем эксклюзивную возможность поговорить с единственной из выживших. Скажите, Валерия, какова причина, толкнувшая вас на этот ужасный шаг, я, конечно, имею в виду прыжок с моста?
– Н-не знаю даже… как сказать… ну, наверное, глупость… а ещё потому, что в ту ночь… – Лерка тусклым голосом спокойно обрисовала вёрткой журналистке, как её отделал и ограбил известный в городе «меценат и общественный деятель» – Константин Эдуардович Жулькин.
Теперь даже чёрный фингал и выбитые зубы были как нельзя кстати, но Лерка не стала вдаваться в подробности и только мечтала поскорее отделаться от этого нелепого интервью. Зато у журналистки эмоции фонтанировали через край. Она назвала несостоявшегося депутата бандитом с большой дороги и, почему-то, сбитым лётчиком.
«Ну, вот и он – мой долгожданный фурор… дождалась всё-таки…», – подумала Лерка, горько усмехаясь. Ей, пребывающей в коконе нечаянно обретённого умиротворения, было абсолютно плевать на то, покажут или не покажут её по телевизору, на то, как она в данный момент выглядит, даже включенная камера была теперь совершенно безразлична.
Лерке хотелось немедленно покинуть тоскливые стены, поехать в свекровкину деревню и поскорее обнять сынишку. Временами это желание становилось нестерпимым, женщина рассеянно смотрела на больничную суету вокруг, и думала о своём: «Славик, родненький мой глупыш… а как он любит папу, всем детишкам в садике рассказал, что у папы есть настоящий пистолет. И может быть, мы ещё научимся жить как люди… когда-нибудь… несмотря ни на что…»