В этом кабинете, с одним огромным окном, широким и низким, выходившем на Адмиралтейство, государь обычно принимал министров и других сановников и работал.
К этому-то кабинету, расположенному в третьем этаже западного крыла дворца, медленно — отчасти по старческому слабосилию, отчасти чтобы дать время адъютанту догнать себя, — поднимался военный министр, с трудом таща толстый портфель. Дойдя до площадки, от которой начинался последний марш, министр, переведя дыхание, остановился и рассеянно, думая только о том, догонит его адъютант или нет, взглянул на огромного кавалергарда — часового, который отдал ему салют обнажённым палашом. Отдохнув две-три минуты, Чернышёв взял портфель под мышку и неожиданно бодро зашагал вверх по лестнице, блестя лакированными ботфортами и звеня шпорами.
— А! Батюшка граф Александр Иванович! Наконец-то!— услышал он вдруг у себя над головой высокий, резкий голос, — Поднимайтесь-ка, поднимайтесь, ваше сухопутное сиятельство!..
Из маленькой приёмной, которая помещалась рядом с государевым кабинетом, навстречу Чернышёву вышел его коллега — морской министр и генерал-адъютант государя, светлейший князь Меншиков. Затянутый в чёрный флотский мундир с адмиральскими орлами на эполетах, Меншиков был высок ростом и не по летам строен и подвижен. Он пользовался славой опасного остряка и насмешника, чей злой язык погубил в глазах государя не одну репутацию. Боясь, как бы злоязычный князь не избрал на этот раз его мишенью для своих острот, Чернышёв, напустив на себя чрезвычайно озабоченный вид, сказал, поднимаясь на последнюю ступеньку:
— Вот, проторчал в министерстве над донесением Головина. Опять на Кавказе неспокойно!..
— Знаю, знаю, — снисходительно ответил своим резким голосом морской министр, — Мой курьер, капитан-лейтенант князь Мещёрский, обошёл вашего, штабс-капитана Толстого, ещё у Новгорода. Так же как я опередил вас на доклад...
«Ага! — радостно подумал Чернышёв. — Теперь я спасён. Хоть ты и хитрая вольтерьянская лиса, а всё-таки проболтался. Значит, донесение привёз не фельдъегерь, а адъютант самого Головина. Вот и отлично: меня задержала беседа с ним. Так и скажу государю...»
Адъютанта генерала Головина, штабс-капитана Толстого, Чернышёв знал достаточно хорошо, не раз с чувством, похожим на завистливое удивление, выслушивал его короткие дельные доклады о положении на Кавказе, дополнявшие официальные донесения, которые исходили из тифлисского штаба. Нужно было только предупредить Толстого, чтобы в случае, если государь лично захочет его выслушать, он подтвердил бы Николаю Павловичу, что уже имел беседу с министром. Чернышёв был уверен, что Толстой от этого не откажется: осуждённый в своё время по делу 14 декабря и долго прослуживший рядовым, он считал Чернышёва одним из тех, кто помог ему вернуть офицерский чин.
Поэтому, приняв свой обычный самоуверенный вид, Чернышёв прямо зашагал к двери царского кабинета.
— Не спешите так, ваше сиятельство, — остановил его Меншиков. — Сейчас у государя министр финансов. Ваш же доклад будет заслушан после: одновременно с моим или мой одновременно с вашим — как хотите...
Меншиков уселся на диван — как раз напротив двери кабинета — и, постучав сухой рукой по бархатной обивке, с ироническим дружелюбием пригласил Чернышёва:
— Садитесь-ка лучше, батюшка, в ногах правды нет...
И, как показалось Чернышёву, он издевательски посмотрел на слабые старческие ноги военного министра, дрожание которых не могли скрыть высокие генеральские ботфорты.
Чернышёв вздохнул и молча и поспешно сел. С лестницы до него донеслись молодые голоса и смех: это, наверное, появились дежурные флигель-адъютанты, которые, зная, что доклад министра финансов будет длиться, как всегда, не меньше часа, воспользовались случаем для устройства своих амурных дел с фрейлинами императрицы. Вскоре среди других он узнал голос своего адъютанта.