Лермонтов с лёгкостью рассмеялся. Хозяин дома так великодушно уравнял их обоих! Это стирало грань поверхностного знакомства, открывало возможность отношений с более дружественным оттенком.
Отставной генерал Нижегородского драгунского полка Александр Чавчавадзе произнёс со значением:
— Мы дважды братья: как офицеры одного полка, но более того — как поэты!
Серьёзность этого слова внезапно смутила Лермонтова.
— Вы слышали о моих опытах?.. — спросил он.
Чавчавадзе плавным торжественным жестом приподнял правую руку.
— Песнь над гробом Пушкина, подобная трубе гнева, не могла не быть услышана всеми благородными сердцами. — И добавил, задумчиво глядя на Лермонтова: — В доме моего доброго друга Прасковьи Николаевны Ахвердовой в Петербурге, когда она представила мне вас, я и думать не мог, что эта песнь будет пропета именно вами, таким юным тогда.
Лермонтов ощутил счастливую раскованность рядом с этим удивительным человеком. Он беспечно махнул рукою:
— Да уж! Наружность моя достаточно ординарна, под стать армейской фуражке. — Он сделал вид, что именно так понял слова князя.
Чавчавадзе тонко усмехнулся, принимая игру.
— Лучший цветок Тифлиса, застенчивая Маико, сказала, что вы подобны выдернутому из ножен клинку.
— Маико? — повторил Лермонтов, невольно вслушиваясь в музыку имени, которое было ему неведомо ранее.
— Княжна Орбелиани. Подруга моей дочери. У нас в городе много красавиц! Вы их увидите ещё не раз.
Но Лермонтов не сделал попытки поторопить заманчивое мгновенье. Гораздо интереснее был ему сейчас хозяин дома. Помимо светской беседы, шёл между ними другой разговор, подспудный, который должен был или отдалить, или приблизить их друг к другу.
Между тем князь ввёл Лермонтова в дальнюю комнату, убранную в восточном вкусе.
— Наш юный собрат поэт Николоз Бараташвили, — представил он.
Когда Лермонтов возвращался ночью в дом Ахвердовых, который стоял на окраине, в предместье, и шёл мимо тёмных садов, ловя слухом их загадочное шевеление, вдыхая терпкий запах кипарисовых смол, его переполняло чувство задумчивого спокойствия. В нём самом и вокруг него так много было дремлющих сил, таинственности и красоты, которая ждала воплощения!..
Через неделю, вдоволь набродившись по Тифлису и перезнакомившись с массой интересного народа (в его беглой зашифрованной записи упомянуты офицеры Петров и Герарди, а также «учёный татар. Али и Ахмет»), он отправился в урочище Карагач вблизи Царских Колодцев, где располагались драгуны.
...А первого ноября 1837 года был получен номер «Русского инвалида» с приказом о переводе прапорщика Лермонтова в Гродненский гусарский полк, который стоял под Новгородом.
Подписывая приказ о возвращении Лермонтова, Николай проронил с усмешкой:
— Пусть побудет на глазах. Образумился — его счастье. А нет — упеку в такое местечко, что и ворон костей не сыщет. Моя империя обширна благодаря Богу.
Царь пребывал в благодушном настроении. Ещё был свеж в памяти церемониальный марш нижегородских драгун на тифлисском параде. Не снисходя до справок, он остался в убеждении, что и Лермонтов шагал, вытягивая ногу стрункой. Идеалом Николая был офицер, во всём подобный машине. Ритм парадов успокоительно завораживал, приводил царя в разнеженное состояние.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Новгород предстал с первого взгляда городом-витязем. Над Волховом в синем мартовском небе застыли лобастые облака, похожие на древнерусские кремли. Город просвечивался солнцем насквозь: от начала улицы виден был её конец, упиравшийся в чистое поле или в твёрдую от льдистого панциря реку. Над золотыми куполами по-былинному кружили вещие птицы.
Лермонтов не очень удивился, услышав возле паперти собора голос гусляра, скрытого от глаз обступившей его толпой. Приблизившись, он увидал, что певец не стар и вовсе не слеп. Голос его звучал без плаксивой жалобности. Глаза глубоко запали. Послушав минуту-другую, Лермонтов удивился: что тот поёт? Не имея времени задерживаться, бросил гусляру мелкую монету.
— Приходи как-нибудь ввечеру к Селищенским казармам. Велю тебя пропустить. Потешишь офицеров — получишь рубль серебром.
Толпа почтительно ахнула, а гусляр сорвал с лохматых волос шапчонку.
Лермонтов вернулся к казённым санкам, которые дожидались его за поворотом, и поскакал уже без остановок к казармам: из «Новогорода великого» в «Новогород ужасный» (как он писал незадолго перед тем дядюшке Петрову на Кавказ).